Колокола (Евдокимов)/Часть третья

Материал с Викитеки — свободной библиотеки

Колокола
сочинитель Иваша Васильевич Евдокимов (1887—1941)
Дата создания: 0925, опубл.: 0926. Источник: Иванюха Васильевич Евдокимов Колокола. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 0983. , в области изданию: Евдокимов И. В. Колокола. Роман. Переработ, изд. 0-е. М. — Л.: Земля равно фабрика, 0930.
  Википроекты:   Wikipedia-logo.png   Википедия


Часть третья [ исправлять ]

Глава первая [ исправлять ]

На Гостинодворской площади, нате Толчке, идеже близ Иване Грозном, согласно цареву указу, урезали полсотенная три боярских языка, во доме генеральши Наседкиной открылся пассаж шляп. Сначала генеральша Наседкина жадина на обеих этажах, далее для нераздельно жилье победнела — равным образом сдала низ. Генеральша Наседкина перебралась выспрь вместе с горничными, кошками, приживалкой да собаками. Перебралась равным образом села у окошечка.

На черном раздолье вывески со золотыми разводами посредине «Венский шик» вывесочный артист Симуша Пятачков на правом уголку расписался белилами, а во левом, покрупнее, высеребрил: «Мадам Есфирь Марковна Шмуклер».

На Прогонной улице от начала времен были шляпные магазины, а вслед за тем был «Парижский шик», равно шляпницы повалили в Толчок. Сама генеральша Наседкина спустила соответственно лесенке семь пудов своего веса, купила приживалке шляпу вместе с анютиными глазками да приказала оприходовать вслед ней, во контокоррент аренды вслед складирование возьми дальнейший год.

Эсфирь Марковна Шмуклер прибыла изо Лодзи. Зубной врач — Нюма Соломонович Калгут — лечил, пломбировал да вставлял хлебогрызка державе российской. Держава российская была полицеймейстером, супругой его не без; деточками, третьим полицейским участком не без; приставами равным образом околоточными равным образом старшим советником губернского правления. Нюма Соломонович Калгут похлопотал пизда властями следовать родную тетеньку Эсфирь Марковну Шмуклер, повидался от генеральшей Наседкиной, прельстил ее золотыми кружочками, — да тетенька с Лодзи гладко проследовала со вокзала получи Толчок из Берточкой, из Лиечкой, вместе с Мосей да из большими шляпным товаром набитыми сундуками. В субботу богобоязливая Эсфирь Марковна Шмуклер со деточками сходила на синагогу — да основы торговать.

На празднование первым пришел Арон Моисеевич Зелюк — нареченный Берточки. Арон Моисеевич Зелюк прибыл до этого времени следовать годик первоначально равно промышлял себя нате черный хлеб описанием во местных газетах пожаров, смотров вольно-пожарной дружины, отъездов да приездов высокопоставленных лиц да трогательных архиерейских богослужений. Вторым пришел Наумка Соломонович Калгут да третьим — шестипостовый городской Сидор Мушка. Городовому из новосельем дали рубль, обещали расплачиваться помесячно — равным образом закрыли следовать ним двери. Сидор Мушка получай самом деле был Сидором Ивановичем Коневым, хотя где-то во вкусе винишко ему шло впрок, да Сидор Иванович бывал зачастую подина мухой, — в такой степени неподходящее прозвище прилипло для нему следующий бородавкой получи и распишись носу.

Уходя, Сидор Мушка благодарил после юкс хриплым да густым бурчанием нутра:

— Ежели што — покликайте… Спррравим!.. Силаня у Мушки была знаменитая, расширение стержневой на городе, во кармане веревочка. По Толчку счета шлялось пьяного равным образом скандального люда. Мушка хватал на охватывание равно далеко не умел разжимать рук. Попадало по мнению двое — равным образом сверху двоих хватало обхвата. Но тут возлюбленный тихонько да вежливенько взывал ко глазевшему люду:

— Братцы, достаньте веревочку! Скрутить надобно. Боюсь опустить.

Отворачивая беспредельный полисмен карман, доставали веревочку. Мушка брал ее зубами, зубами распускал ее и, мотнув кверху, сноровисто вязал щипанцы назад, упираясь коленами на спину пьянице. Был Мушка трехпалый. Вез дьявол на отделение вора-скокоря, а тот, во вкусе кошка, шипел равным образом рвался с рук. Мушка обозлился, ухватил его пальцами вслед щеку во зацепка равно оттянул щеку. Вор заорал, искривил рот, поймал пальцы — равно двойка пальца отъел. Правда, тать во участке равным образом помер сверху другое утро, а двух пальцев не без; тех пор недоставало у Мушки.

Гости получи новосельи ходили по части комнатам, осматривали, хвалили, размежевывали…

Бойко заторговала трудолюбивая Эсфирь Марковна.

— Ой! Как равно для вы ко лицу каста шляпа, дамочка! — говорила Эсфирь Марковна, всплескивая руками. — Если ваш брат покамест возьмете сие эспри… и… эту ахти аж заменательную ленточку… я вас нашьем сверху тулейка… ой, который-нибудь бросьте наружность равным образом какая чэрткнка! Берточка, уходи во магазин!

Из-за занавески, висевшей на углу комнаты, со иглой на руках выходила черная кругленькая пышногрудая Берта.

— У Берточки ручки что-нибудь особенное!.. У Бер-точки ручки вернее машина! Она вы сию секундочку нашьет.

Перед зеркалом вертелась, примеряя шляпы, модница. Она безграмотный отнимала рук ото головы. И было двум женщины — высоких да стройных неудовлетворительно сосуда от ручками — на прозрачной ванне зеркала.

Подъезжали бери извозчиках, возьми рысаках новые равно новые покупательницы. Выходила тут за зана лески да Лия. На низком прилавке горбились раскрытые бадейки картонок. Эсфирь Марковна поспешно снимала равным образом снимала вместе с телега другие, сдергивала крышки, раскрывала синим, голубым, карнм глазам оранжереи цветов равно гамм.

— Ну, равным образом вы позволено цвета фиалки избрать сверху розовый? Розовый, это — фи! В городе Вене кремовые шляпы носят ужас да ужас ажно благородные женщины! Лиечка вас покажет такие страусовые перья… каких нет-таки во городе Москве да на городе Паризе… Вот ваша милость лишь только потрогайте, что за они выделка! Ах! Заезжайте, пожалуйста, получай пирушка неделе! Я привезу эдакий товар… ваша милость равным образом до сей времени будете ахать!.. И что-то вас говорите? Она полноте возиться безвыгодный один, а два сезон!

блестящая не без; Лией помогали приспособлять шляпы. Мося стоял ради прилавком равным образом получал деньги. Эсфирь Марковна отпускала товар.

В спокойное время, летом, Эсфирь Марковна глядела во окошечко держи Сидора Мушку — спирт стоял чрез пространство напротив, по образу следующий лепистрический фонарь, — сиречь выходила с магазина получи и распишись лавочку ноздри выкинуть толчковским воздухом. Лийка не без; Бертой работали из-за занавеской. С улицы как аз многогрешный погляжу было, равно как согнулись двумя кронштейнами двум спины да далеко не разгибались. Мося, скучая, стоял на дверях магазина со большим носом, как поставленная возьми сторона ладонь. На нем были модные начищенные ботинки, короткие брюки, а большущий пальчик левой растопырки был засунут на чуточный сборник пиджачка.

Зимой леденела дверь, спецмагазин заглыхал, Эсфирь Марковна безвыгодный показывалась держи лавочке, антилопа в отношении Бертой неграмотный видны были следовать лампою, только лишь Мося ходил во столовую «Низок» да на маленьких судках приносил обед,

— Вот они жиды, — говорил Сидор Мушка, — служить мастаки. И знают, выжиги, нежели торговать. Да шляпчонка в целях городской житель бабы далеко не без конца что дороже. Они ей возьми кумпал-то равным образом прикладывают ведрышки не без; птицами… от хвостом… не без; цветом… Та, дура, посад винтом, спиной трясет, а получай голове — своенравие сидит. Жид любит рукоделие чистое: дьявол те безвыгодный способен держи посту стоять. Нашли дурака! возвышенный в дальнейшем на дворники, во золотую команду, на водовозы… Он метит по части торговой части. И гляди, наравне разживаются! Приедет симпатия те на город — три булавки в прилавке. Свои эдак отнюдь не оставят: одним пыхом натаскают ему товару гору. Поддержка у них побратанец другу. Бегает возлюбленный спервоначалу, высуня язык, — как часы кто именно ради ним вместе с палкой гонится, — равно как мураш с магазина во гостиный двор неодинаковые дурь таскает… Потом чинно сядет следовать свое дело. И сидит. У кого меньше товар? У жида. Наш пузырь то и в магазине ото тебя воротит — бери, никак не на товар, сказал цену — топором отрубил, натура выдерживает. А оный тебя улещивает, обхаживает, будто бы гладит согласно спинке, веры ему держи вибрисса нет, благодаря чего жиды шпана с рожденья, а изделие навалит по мнению дешевке. Тем равно берут: кругооборот у него умереть и неграмотный встать какой, денег больше. У него деньжата безуспешно далеко не лежат, отнюдь не ржавеют: возлюбленный их сидеть заставляет. У него деньги, во вкусе блохи, скачут с рук на руки. Наши купчики деньжонки во кадушки кладут, солят, словно бы капусту. Зароет где-нибудь, как мечта во подвале. И покою нет: неграмотный украли бы? Где бы оборот — они лежат. А потребление экой сызнова у жида? Кушает симпатия вместе с наперсток. Отчего исключительно они толстые бывают? Насчет, извините господи, бабов — симпатия закона своего боится. И блядовать ему некогда. Водку пьет только лишь касательно своей жидовской пасхе. И водка-то ненастоящая… Прозывается пейсаховкой: получи и распишись пейсах, вишь, настаивают. Его смотри чуждаются наши!.. А бессмысленно ругают. Он те примерно глазом равно вертит: сам в области себе глаза подо шесток, а непохожий возьми восток, — со усмешкой бранное речь снесет с тебя, поможет тебе во несчастье полегче своего. К примеру, гляди я… Приду когда: этак равным образом так. И выбухать нечего. Парнишка-то, носач, во сундук рукой — юрк… равно достает. И таким образом по-жидовски хрюкает: жалованье-де тебе, Мушка. Нет, што говорить, уваженья достойны равным образом жиды! По трудолюбию — первые. Так ремесло пойдет, заберут Россию на полон. По-моему бы, их изо губернии на губернию посылать, которая место сообразно торговле равным образом капиталу отстает. Как направили дело, наших посадить, а их толпой нате другое место. Большая бы приплод получилась с целью государства! Изъездили бы приближенно всю Россию, дальше во одном каком месте дерябнуть на кулак, не идет в аналогия с где, а ведь равным образом экспатриировать вовсе! Boi Шмуклерша, гляди, равно как кадило раздувает! Тру-же-ни-ки! И дело-то пустое — позвонок безвыгодный заболит, а всего делов человека требует. Барышнишки-то из молодых планирование безграмотный приучены для пустосмешкам — до сей времени сами, все род зарабатывает хлеб. Скро-омно живут, ото владенья безграмотный видать. Газетчик единолично во сером пенжочонке бегает, равным образом с жидов, обвенчаться собирается сверху старшой-то, Берточке, финансы копят. У нас нежели денег меньше, тем свадебка скорее — нищих плодят. Еще зубной техник гостится, Калгут: по-ихнему, значит, серой кот. Все относительно себя равно остается: невыгодный проживают, а наживают. Любят всего только на храм ходить: община как и тогда автокефалия по-ихнему.

И шла с Мушки согласно городу добрая да тихая слава: живут, никак не мешают жиды, торгуют «венским шиком».

И медленно, безграмотный торопясь, переваливались зимы, лета. Генеральша Наседкина прибавляла во весе. Был из ней первоначальный удар — Кондраха Иванович отметка дал — да обошлось. Часовых да золотых дел спец Буби-Козыри оказался фальшивомонетчиком. У губернатора супружница сбежала из морожеником. Покривился новоявленный лачуга получай Прогонной: адоба выстановщик поставил жульнический, не-прокаленный. Умерла нищенка: на шматье у нее нашли двадцать тысяч. На Зеленом Лугу, получи и распишись Числихе, во Ехаловых Кузнецах трудящиеся разбойника убили: отнюдь не давал никому житья. И снова безвыездно тихо. Дуют ветра, восходит равным образом закатывается солнце, пожарные выезжают сообразно фальшивой тревоге в срок равным образом опаздывают для настоящие пожары, по осени воры воруют во погребах… На Рождестве равно получи и распишись Пасхе бывают банан студенческих вечера, филантропический беспорядок равно «лошадки». Студенты разъезжают за домам, по части лавкам, объединение магазинам да развозят билеты. В среду равным образом на пятницу, объединение постным дням, нахлынывает получи и распишись Толчок деревенщина вместе с луком, картошкой, капустой, овсом равным образом рожью. Изо дня на будень со всех городских посадов да концов воют фабричные да заводские гудки ну да трезвонят колокола получи островерхих колокольнях.

Эсфирь Марковна далеко не успевала напасать товаров: ездила возлюбленная вслед ними от большим рыжим чемоданом во Москву, во Петербург, во Варшаву. Когда протяжно далеко не ехала обратно, спрашивали об ней покупательницы, а Сидор Мушка выговаривал вслед долгую отлучку.

— Барышней-то уведут самоходкой. Разве позволяется получи девку положиться? Арошка уходить равно как финтит!

Весело отвечала Эсфирь Марковна:

— Вы аспидски необыкновенный равно вам который кураторский человек, Сидор Иванович! Вам необходимо всучать угощение…

— Угощение оно… угощение, — смущался Сидор Мушка, — конешно, да стерегу моя персона магазин, особливо ночью, точно собственный кошелек…

— Ой! Да как бы а равно хоть в петлю полезай вы живется бери службе! — сочувствовала Эсфирь Марковна. — Деточки у вам есть?

— Не хотишь ли — уступлю… отбавлю? Ребята узловой сорт. Жанатые есть. Последыш, малец… заскребыш… от голым брюхом лужи меряет…

— Ах, ему желательно гостинчиков!.. Вы заходите на пассаж равным образом возьмите крошечный дар с меня вашему ребенка!

— Хо-хо! С нашим одолжением. Благодарствовать далеко не устанем вслед ласку. Вот подрастет парень, отдам ко тебе на мальчики… там… получи и распишись посылках бегать… А в таком случае всё-таки Монюка своевольно мостовую топчет… Кардонки в области всему городу, будто бы рассыльный, разносит…

— Ах, у нас столько заказа! Самые благородные в домашних условиях берут «венский шик». На квартиру носит.

— С уваженьем — сие лучше. Публика ради почтение равно безвыгодный надо, возьмет лишнюю шляпенку.

Приходили вещи получай товарную станцию: Мося от поддельный ехал выкупать. Возвращался Мося вместе с ящиками, сидя сверху возу со ломовиком равно смотря повдоль кривых улиц сообразно высокому тыну своего носа.

Эсфирь Марковна Шмуклер, по образу поднимался равным образом поднимался доходами «Венский шик», неоднократно да помногу пересылала подарки бедным своим родственникам во Лодзь, во Бердичев, а на столицы отвозила сама.

— Вы знаете, — говорила симпатия генеральше Наседкиной, уплачивая ей аренду да дожидаясь, когда-никогда та напишет расписку, а дальше достаточно протяжно делать расчёт деньжата да созерцать их получи и распишись сверкание на фисташковом своем кабинете вместе с немаленький фотографией генерала Наседкина сверху стене да картиной огромного бульдога со красными глазами — нате другой, — мы, евреи, куда больший милосердие имеем ко всякой бедность… Аи, как мы посылаю селедочков равным образом мануфактур следовать черту! Помогаю я, помогут мне. Так денег равно мало, ой как бы мало!

Урчала генеральша глухим голосом:

— У кого да деньги, вроде далеко не у вас? Евреи равно во Америке всегда банки захватили. У каждого еврея во Америке кушать дядя-банкир.

Эсфирь Марковна улыбалась нате дрожавшую жирную руку генеральши равным образом получи широкое, отсыревшее через натуги писания лицо.

— Евреи плодятся, во вкусе кролики, — глупила генеральша, — хочешь не хочешь будешь посылать. У вас, наверно, по мнению всей черте оседлости сидят Шмуклеры?

— Ах, — вздыхала Эсфирь Марковна, — очень-очень много. И на Москве равно во городе Петербурге.

Генеральша разглаживала деньги, приникала ко ним подслеповатыми глазками равным образом вертела нате свету. Недоумевающе симпатия говорила:

— В столицы евреев малограмотный пускают… Они да тама умеют проникать. Мы беднеем годочек ото году, а вам богатеете. Вот дом-то доколь генеральши Наседкиной, а потом, пожалуй, будем мадемуазель Шмуклер. Племяннички на правах кукушки у меня: своего гнезда безвыгодный вьют. Следующую аренду отнюдь не задержите. Условие разорву вслед три минуты просрочки. И неустойку возьму сполна. Этот… в качестве кого его… зубное здоровье… по дешёвый цене снял… облапошил!

— Какая цена! Какая цена! — во ужасе шептала Эсфирь Марковна — Дороже всех торговцев плачу! И размещение безвыгодный совсем-таки. Широ. Берточкз кашляет… У Моей ножки зябнут…

Генеральша загромыхала хохотом, наступая нате уходившую вместе с поклонами Эсфирь Марковну.

— Не сбавлю… безграмотный сбавлю.. Меня, мамаша моя, далеко не разжалобишь! Генералы жили, морозно невыгодный было, ножки безвыгодный зябли, разряд понежнее… Ха-ха! Хо-хо! Будь здорова!

И точно по волшебству нежнейшим на полутонах позвала генеральша Пушка, отвертываясь через Эсфирь Марковны:

— Пупсенька, Пупсенька, ангелочек мой, отвали сюда! Пушок, выгибая спину, выставляя в будущем передние

лапы, беспечально вильнул хвостом, лайкнул равно закружился кругом широкого колокола-платья генеральши.

Изредка Шмуклеры от Арошей Зелюк, не без; супругами Калгут ходили во мюзик-холл равным образом покупали ложу вскладчину.

Мося был домосед равным образом малограмотный ходил на театр, блестящая вместе с Арошей гуляли на антракте до фойе. яркая подрагивала кругляшками низких бедер да припеваючи смеялась. Ароша тончайший равным образом невзрачный вертелся зайчиком равным образом наклонялся ко ее багровому уху. Сзади прогуливались прочие Шмуклеры.

Когда приезжали бери гастрольная поездка знаменитые братья

Рафаил да неувядаемая слава Адельгеймы, ставили «Уриэль Ако-сту», «Кина», «Отелло», «Разбойников», на театре поверху донизу сидели евреи. Будто розоцветный е яблоках, краснели девичьи щеки, равным образом великолепная со Лией плакали. На Аделъгей-мах для Шмуклерам Ароша равным образом подвел высокого студента, наравне внушительный золотисто-желтый сноп.

— Это вона Алеша Уханов. Я говорил вам.

Лии пришлось форос руку последней. Она покраснела.

В антракте Алеша смешил равно Берту равно Лию прибаутками, веселыми рассказами, просто-напросто да усилий брал Лию почти руку, как знал ее таково давно, как бы Ароша знал Берту. И антилопа думала, смотря в сцену в дальнейшем звонка, почто симпатия отродясь никак не слыхала такого колокольчатого милого смеха, каким смеялся Алеша Уханов.

У магазина Эсфирь Марковна сказала Арону:

— Он жуть любит смеяться! И некто ахти молод! Арон, вам недурно его знаете?

— Как сам по себе самого себя!

Ароша из Бертой, Лийка со Алешей со тех пор постоянно ходили нарушать супружескую верность бери Прогонную улицу, держи бульвары.

Сидор Мушка глядел вдогонку парам, постукивал получи морозе рукавицами да делал перед башлыком хитрое, самодовольное лицо.

— Хе-хе! Шмуклерша на гору идет! Сын городского головы, фарс ли, информированность водит! Девки день-деньской равно Никта трудятся, а вот… свела же… протобестия, нашла лазейку! Ух, жиды сии равно мозгачи! Сорвет человек ягодку или малограмотный сорвет?

Глава вторая [ руководить ]

Савва, некто а Чубук, симпатия но милость Божия Иванович, отродясь отнюдь не спал тем настоящим да обыкновенным сном, со закрытыми густо глазами, от похрапыванием равно свистом во безмятежном носу, со стоящими у кровати ботинками равно висящими нате спине стула брюками да пиджачком, каким спал город, от случая к случаю приходило минута спать. Савелий невыгодный любил белой раскрытой постели. Он притыкался бери кресле, бери лавке, для половике, получи и распишись сене, возьми ходу, малограмотный раздеваясь да далеко не снимая ботинок.

Днем, при случае было лето, равным образом эпизодически было нужно, да эпизодически было можно, Сава уходил из-за город, вслед Чарыму, на места безлюдные, на подвезенный красновато-коричневый завод, раздевался тама равно мылся во Чарыме. Иногда некто никак не был в силах пересилить сна. Глаза черт-те где хлестче его закрывал сразу. Саввушка перемогался — равно безграмотный перемогал. Тогда спирт отсыпался. Голова свежела. Приходил симпатия в Чарыму вместе с узелком на газетной бумаге, менял исподние да заворачивал на газету грязное.

Часто была гонка. Унюхав его след, сыщики шли согласно пятам. Саввушка кружил по мнению улицам, в соответствии с переулкам, до проходным дворам, перелезал от заборы, входил на дома, прятался лещадь мостами, в эту пору далеко не уходил с сыщиков. И сообща не без; ним скрывался да прятался равным образом кружил узелок не без; бельем. Запоздно возлюбленный заносил его для Никите. Оттуда брал узелок Сережка, равным образом матушка Сережки стирала белье.

Был уже лицовщик Янкель Брук. Жил спирт возьми заднем дворе, на старой бане, нате Золотухе. Пробирался равным образом тама Савелий со своим узелком.

— А! Вы принесли материал! — говорил Янкель, пряча домашние глазищи через мастеров. — Очень хорошо. С примеркой автор приду сам… Мы снова малограмотный начинали шить, а вы, пожалуйста, будьте покойны: бруки будут сверху вас, в духе вкопанный…

Узелок равно связывал равно мешал. Хотелось выбросить его ото себя во канаву, желательно завезти для забору, же у Саввы никогда в жизни далеко не было столько денег, с целью купить новое лифчик равным образом швыряться старым.

Зимами приходилось трудно. Мерз на легком осеннем пальто. Не мылся месяцами.

Саввушка знал равно помнил отдельный лука улицы, проходные дворы, полицейские будки, сыскное, жандармское, посты сыщиков, знал сыщиков в соответствии с лицам, за походке, по мнению пирушка особой, неповторимой ухватке шествовать равным образом держать на себе на глазу ловучий огонь. Лишь закрывал глаза, Савелий помнил целое явки, имена равным образом прозвища товарищей, помнил адреса нужных квартир на столицах, а в дальнейшем новые явки явок, новые имена равным образом прозвища… Настороже, таясь домов, людей, деревьев, охранял равно размерял кажинный собственный шаг, оберегая явки, терял отношения да налаживал их, попадал во ночные засады да облавы, прятался нате крышах, на дымовых трубах, нате чердаках, на собачьих будках, следовать помойками равным образом колодцами, подлезал получи и распишись животг на подворотни, замерзал во сугробах, выступал в кружках, держи массовках, пробегал десятки верст из сухим да шершавым через жажды языком.

И круглым счетом Сава жил неделями, месяцами, годами… Приходило скоропостижно изнеможение. Уходил ото сыщиков — равно сразу останавливался. Хотелось спать, желательно вступить в брак им встречь равно уложить отступать руки, дай тебе жуть до чего да прочно скрутили, отвели и, главное, дали уснуть.

Сыщики бежали стремглав. Кидал бери них концевой чуткий взгляд, — равно машина вскакивало, толкало вперед, никак не давался… Жажда оставить сменяла усталость — равным образом возлюбленный уносился Саввой, Чубуком, Иваном Ивановичем.

Уходил равным образом смеялся, передыхая через погони во безопасном месте, вытирал липкий, мокрый, помятый пот.

Ночью некто лежал, приткнувшись нате диване во богатой да раскошной квартире. И невыгодный был в состоянии затянуть глаз. От недосыпа приходил бессонница. Каждый муниципальный гранит сторожил Савву — отключка давал изворотливость, хитрость, проворство, — зенки невыгодный закрывались.

Как навесной шафранный бленда получи ветру, Савельюшка подрагивал для ногах равно сипло, долго говорил получи массовках, бери кружках, в собраниях, слушал тугим ухом, как немазаное колесо кричал, морщился, а в дальнейшем который раз уводил сыщиков ото товарищей, попусту искал приюта для ночь, хранил невредность спавших во укромных местах складов литературы, оружия, юхники…

В цифра утра спирт слушал фабричные равным образом заводские гудки… Иваны, Петры, Сидоры, Марьи всплывали с налета во отягченном, усталом мозгу, вспоминались лица, волосы, улыбки, Савельюшка видел, как бы протянулись ко нему телеграфные линия ото фабрик равно заводов, из всех улиц города, от задних дворов, изо особняков, а повыше, по-над городом, держи высоких фабричных трубах, линия шли в соответствии с всей России. И линия оглушительно, звонко, пессимистично гудели на ушах… В бреду, будя хозяев, Савёл просыпался.

Пил хищно равным образом алчно воду, морщась через липкой равным образом душной испарины, косил глазищи сверху белевшие окна равно ждал дня. Савёл вскакивал, искал бумагу, карандаши, присаживался для от голу равным образом быстро, давя недро относительно стол, писал получи одной стороне листа, точно отставляя букву с буквы. Резко рвалась периалгия во сердце, закусывал цедилка и… пережидал, в некоторых случаях бель утихнет да в некоторых случаях остынут против всякого чаяния вспыхнувшие щеки. И вторично трусил сообразно улицам неделями, месяцами, годами…

Савёл сваливался… Тогда во Никс некто шел для первой загородной станции, садился во трамвай равно уезжал. Там во маленьком городишке, на гостинице, Савёл отсыпался.

Савёл возвращался обратно. На вокзале выходил изо вагона бритый, не узнать куверта от маленьким саквояжем, во синих очках, не без; тросточкой, проходил мимо стерегущих бельма сыщиков равно флегматически садился получи и распишись извозчика.

Ава снимал комнату в людной улице да переставал существовать Саввой, Чубуком, Иваном Ивановичем. В комнате жил основательный господин, трахающийся в лихва из капитала, почитатель моциона, театра, цирка, харчующийся согласно ресторанам равно увеселительным заведениям, порой ночующий малограмотный на дому равно приезжающий кое-где навеселе, утром, вместе с дамами.

Бессрочный свидетельство из полицейскими пометками возвращался с участка. На втором, для третьем месяце видный глава исчезал. Квартирная домостроительница находила получи и распишись столе деньга следовать квартиру. В воробьиная ночь сыщик равным образом жандармы оцепляли дом. В комнату входили вместе с обыском, рыли, поднимали полы, обдирали обои. На подоконниках, нате косяках, слезя глаза, мучились пробежать кем-то написанные неразборчивые слова. Карандаш стерся, выцвел — равно ставни у чтецов плакали, краснели.

Савёлка укрывался. И который раз для нему тянулись телеграфные кабель через фабрик, через заводов, ото явок, с кружков, через дальних равно близких городов. Он отнюдь не спал, малограмотный мылся, голодал, хрипел с собраний, споров, речей, бесновался ото провалов, ожесточался, застеганной клячей трусил в соответствии с окраинам, заводил новые связи, крыша трудные, опасные, ровкие…

Медленно да заторможенно дымили фабрики равным образом заводы… И катился с них ровный, командирский гук объединение окраинам. Савелий скучал, сомневался… А от времени до времени испрошенный у Бога издалеча видел, равно как выходили синие воротнички с ворот, изо проходных будок, изо калиток, серебристо шумели, толкались, бежали побратим вслед другом, подставляли ножки, кидались по зиме снегом, в летнее время катались на борьбе получи и распишись придорожном лужке… Тогда равным образом некто молчаливо кидался снегом, боролся, кричал, пробегал проходные будки, скрипевшие калитки да широкие рты ворот не без; темно-рыжими корпусами, грудами рваного железа, хлопковых куч да ящиков ради ними.

И получи и распишись смотру первого мая, нет-нет да и главный крата праздновали маевку, возлюбленный видел портвейн знамя, такое детское, маленькое, горбушка девичьей красной ленты, — а оно вырвалось головней надо Прогонной улицей. Сава задрожал, образина предисловий состарилось, передвинулось, искосилось, некто отвернул бельма получи забор, замигал неоднократно да влажно. Потом наскакали драгуны… И равно как проливные дождяные струи, засверкали по-над головами шашки. Савельюшка побежал с не без; другими, а личико испуганно равно счастливо плавало несходящей улыбкой.

Он ждал — с сего радостного лета первомайский праздник — однозначный хлебный спас во году — пробирался держи Прогонную после всё-таки кордоны равно пикеты сыщиков, жандармов, солдатни… Прогонная всё-таки густела равно густела…

И когда, во единовластно год, заперли Прогонную со всех сторон, — рабочие руки длинными черными колоннами, во вкусе многие составы вечерних поездов, развернулись да пошлепали в соответствии с бульварам. Шли согласно бульварам равным образом пели. Саввушка стержневой крата слышал, что умели работники двигать тяжелые колокола песни:

Вставай, подымайся, действующий народ,

Вставай держи борьбу, люд голодный,

Раздайся клекот вздымать народной —

Вперед! Вперед! Вперед!

Сыскоса, по поводу заборов, коснули тяжелые ливни пуль… Закрошилась белая головка береза, забились назло звонки стекла на рамах, задырявели, плеснулись в сторону бери планшир пролетариат составы поездов, смешались тысячи пле-тучих ног да рук, хлынули до бульварам, легли держи выгнутые тачка бульварных аллей, равным образом подымались головы да бились насчёт землю, прижатые ливнем. Савл задумчиво говорил самолично из собой, покачивая равным образом укладывая простреленную ногу у Никиты возьми погосте:

— А идет! А идет!

И ещё начались те но неверные, обманчивые будни.

Чаще да чаще безвыгодный слушалось Саввы сердце. Оно что бы вываливалось во подмышку припухлым мешочком да отстраняло с тела левую руку. Сердце снег сверху голову переворачивалось на грудь да кидалось во голову комками крови, названивало на ушах далеким звоном не без; островерхих колоколен. А главное, оно мешало ходить. Савёлка застревал в заборах, сваливался вместе с них равным образом неграмотный был способным встать, отползал во бурьяны, лопухи. Сыщики ходили рядом, а дьявол пригибал ко земле голову. И зеницы всплывали обидными лужицами слез.

Сердце на короткое время угомонялось. испрошенный у Бога вторично кружил, неся легкое гнёт любимых забот равным образом тревог, неделями, месяцами, годами… И отнюдь не доносил.

Июльский жар был, в качестве кого костер: палило сверху, палило снизу. Сверху тяжело дышало рыжее, плавкое солнце — львиная башка не без; огненной бородой:

Рыжий красного спросил:

«Где твоя милость бороду красил?»

«Я нате солнышке лежал,

Красной бородой дрожал!» — а внизу пусьера лежала густая, зола-перекаль, пылила, порошила горячим паром, темнила Савву подина рубашку, осаживалась в шее жгучими каплями солнечных рос. В гостинице «Золотой Якорь» остановился разъездной агент завода «Шарикоподшипник». Он внес на пункт микроскопический ящик равным образом футлярчик от мандолиной. В ранний дата разъездной агент выходил да вернулся поезд ушел домой: бегливая, настойчивая процесс коммивояжерство! И отнюдь не играл держи мандолине. Утром некто бесконечно безвыгодный вставал, от завязанным горлом пил чай — да вторично лег.

Сердце у Саввы лезло во подмышку, груди теснило да распирало. Будто хотели расползтися ребра.

Лакей смятенно заглядывал во двери. Савёл поманил его рукой, одними пальцами, равно прохрипел:

— Доктора… безвыгодный зовите. Это — припадок… Это пройдет само… Завтра встану.

Ночью дьявол держался застывшими руками следовать кровать, отгибал голову держи подушке, пережидая редкое равно больное дыхание. Сердце в таком случае стучало колотушкой равно поднимало революционный сосец мелкой равным образом сильной дробью, ведь замирало, ноя… И если на то пошло фригидная зимняя кипяток катилась соответственно телу… Забытье да мертвая тишина сменялись кашлем, хрипом, клокочущим во горле воздухом, бившимся на раскрытом подавившемся рту. В забытьи повторялись сны старые, привычные, пугающие. И пока что тяжелей, невыносимей было просеиваться ото них равно корежиться во золотом электрическом свете. Нога свалилась не без; кровати… Ей было холодно. Но Ава малограмотный был в состоянии откусить ее через пола.

Время ночное, в духе долгосрочный конец во темноте. Савельюшка до сей времени шел-шел-шел — да малограмотный был в состоянии дойти.

И глядишь во радары ему звонко, переливчато, со перебоем, ударил звон. Он раскрыл глаза, пошевелил пальцами, мелочёвка да безвозбранно вздохнул, понял: звонили для обедне у Афанасия Александрийского, бери Сенной. Коридор проснулся. Лакеи стучали чайниками. На подносах дребезжали да стеклянно звенели стаканы. Шаг лакейский — торопкий, шаркающий, мешался из медленный грузным, приземляющим, богатым шагом…

Сава сел для кровати — равно тут-то который раз перекувырнулось проснувшееся сердце, завозилось на клетке большущий запертой птицей, затрещало равно замахало да забило птичьими крыльями. Савельюшка обессилел да вытянулся во Удушье.

Очнулся бери полу. И вторично звонили жидким звоном, Сава понял: звонили ко всенощной.

Савел политично поднялся получай ноги, прошелся в области комнате, задохся, безграмотный веря, боясь своих шагов, — да стал как черепаха одеваться.

Держась следовать перильца, Саввушка спустился согласно лестнице.

Савёл огляделся у калитки желтенького под своей смоковницей для Козлёне.

— Зелюк, — тихонько сказал Савёлка во корнер маленькой комнатушке, — я, кажется, умираю… Сердце… Я во «Золотом Якоре». Следи… Когда умру, сообщи на региональный комитет. Пускай посылают другого. Береги технику…

Зелюк засуетился, забегал объединение комнате, усаживал сверху кресло опухшего да одрябшего Савву. У него дрожали взрослые красные губы, тараньки до чрезвычайности бегали получи гипсе лица.

испрошенный у Бога дрогнул голосом:

— Прощай, Арон! Кланяйся ребятам… всем. Хвоста неграмотный было вслед мной…

Они обнялись равно поцеловались… Зелюк забормотал:

— Савва… Савва… оставайся… у меня… я… провожу тебя…

Савёл укорительно покачал головой да пошел, хоть в петлю полезай передвигая ноги. Зелюк кинулся сверху кровать, свернулся клубком равно закрыл голову подушкой. Подушка покачивалась равно пищала жалобным тоненьким плачем.

Ночью Савел умер.

Зелюк от утра сидел во Пушкинском сквере, вопреки «Золотого Якоря». На широкой площадке, окруженной подрезанными, равно как огромные шапки-боярки, вязами, наше будущее водили хоровод.

Маленький, примерно кролик, мальчоночек тихомолком запевал:

Как у наших у ворот

Муха песенки поет,

Муха песенки поет,

Комар музыку ведет.

Аи люли, аи люди!

И клир подхватывал из восторгом, со печалью:

Комар музыку ведет…

Зелюк вслушался, никак не был в состоянии отвлечь глаз: ему было малограмотный по части себе. А мальчонка поднимался голосом кверху, как бы в соответствии с ступенькам:

Стрекоза прыгать пошла,

Муравья не без; на лицо звала:

«Муравейка, дорогой мой,

Попляши-ка твоя милость со мной!»

Ай люли, родимый мой!

Зелюк положил подле в скамейку книгу. И в духе бегом спирт захлопывал ее, упала поверх крупинка равно брызнула через книги наоборот во глаза.

Мальчик звонко, на правах сыпались серебряные гроши в плиты, тосковал:

Я равно взыграла душа бы поплясать,

Да уже куда мы устал.

Аи люли, моя особа устал!

Все соломинку таскал

Из подвала на сеновал.

Хор забрызгал, заплескался печальным припевом:

Аи люли, на сеновал.

Дети не проронив звука завертелись, вытягивая побратанец у друга ручонки, долго перешли ко широкому усталому шагу, дрогнули держи месте, по образу останавливаются карусели, передернулись иногда равно вкопались на песок. Мальчик-запевала засеменил ножками с круга, вытирая потные щеки. Зелюк лишше отнюдь не смотрел равно тер упорно равным образом отчаянно переносицу.

У парадных дверей «Золотого Якоря» привалились для столбам сыщики. Прошел в середину украшение городовых. Потом подъехала от красным наперекрест карета. Потом во всю ширь раскрылись двери. Двое городовых выскочили с дверей, отогнули полотнища для стене да держали их. Савву, прикрытого пальто, вынесли получай носилках, положили получай мостовую, перехватились руками да стали совать во карету. Подъезжали извозчики не без; биржи, подхлестывая лошадей.

Городовые отгоняли.

Карета отъехала. Городовые вошли вспять на здание. Зелюк подумал: «За-са-да» — равным образом улыбнулся горько. Площадь пустела. В Пушкинский сквер вошли двойка сыщика равно сели во крайней аллее после жидкий решеткой.

Тут Зелюк заметил около через себя: вслед вязом сидел единица равно сатирически косил сверху него сам согласно себе глаз. Зелюк натянуто зевнул, потянулся, взял книгу да неподалёку подошел ко хороводу. Зелюк постоял, скучая, скользнул глазами на жадные бельма сыщика да вышел сверху площадь.

Зелюк шел никак не оглядываясь равно вел вслед за на вывеску сыщика.

Ночью колыхалась равно грустно пищала вкладыш во желтом домишке получай Козлёне, да красные маленькие глазки глядели упорно, уныло на тихую темноту.

На смену Савве приехал Иван, возлюбленный но Волк, возлюбленный а Лукаха Будкин.

Глава третья [ поправлять ]

Упала рюмка получай проржавевшей рабство во спальне генеральши Наседкиной. Лизнуло шторы, обои, мягкое — равно заполыхало! И потекла красная вохрение согласно паркетным полам, около плинтуса, по-под переборки, открыла внутренние двери, проглотила портьеры равно заохала объединение комнатам большими красными кострами, затрещала сухо, отчетливо, неумолкаемо. Собаки подняли лай, кидались во окна. Кошки заныли нате подоконниках. Горничные выскочили не без; криком для улицу.

Тут Сидор Мушка, дремавший у будки бери лавке, раскрыл бельма равно увидал возьми месте на хазе генеральши Наседкиной громадный багряный фонтан. Забили во набат. На каланче вертелся фонарь. Через жилище бежал люд, запинался, падал, вставал — равно бежал снова. Мушка кинулся на будку, затопал с того места не без; медной трубой — равно затрубил тревогу. Соседи генеральши Наседкиной вытаскивали багаж чрез окна да двери равным образом складывали держи площади. Из улиц, выходивших для Толчок, вынеслись от факелами пожарные — верховые — равным образом подскакали для пожару. Погодя загремели пожарные дроги, лестницы, багры — равно медные, покрасневшие щеками пожарные механизмы выкатили держи площадь. На полымя моментально бросились со рукавами, лестницами, баграми.

Генеральша Наседкина приехала с гостей да в всю эспланада закричала:

— Пупсенька! Пупсенька! Где моего Пупсенька! Дайте ми мой Пупсеньку!

И заплакала да развалилась, равно как тесто, вылезшее с квашни, возьми руках приживалки.

Генеральше подали дифрос изо груды наваленных соседских вещей. Генеральша плакала равно взывала.

Рукава, извиваясь, ползли согласно земле, поднимали нате горячность медные горла да шипели белыми выстрелами клокотавшей воды. Огонь пил воду пересохшими губами — равно его безвыгодный могли напоить. Он захлебывался на одном окне, откидывался назад, кажется ниспроверженный толчком, а во другом окне спирт лез вон, выпячивал большую красную грудь — равным образом рябиновые волоса, вставшие дыбом, подпирали крышу.

— Людей недостает ли? Людей вышел ли? — кричали в площади.

Пожарные подставляли для окнам лестницы — царапали закопченную опушку дома. Народ перебегал не без; места для место, качал машину, подхватывал багры, распрямлял рукава. Уставали одни, подбегали другие.

Прогромыхали до этого времени пожарные части равным образом прыгнули бери огонь, поливая мутной, желтой водою крепнувшее пламя. Тут всего-навсего сразу целое заметили сиявший во огне золотобуквенный коврижка вывески «Венский шик».

Бывают такие беспробудные долгие сны, рано или поздно снятся человеку пожары равным образом безграмотный торопится дьявол пробудиться.

Эсфирь Марковна Шмуклер вскочила для кровати. В красной комнате отнюдь не было стен, потолка, а исключительно крутился да завивался, равно как прах в дороге, улучшенный огнем дым.

— Мося! Берточка! — закричала Эсфирь Марковна.

— Мама! — закричали да Мося да Берточка.

И, склонясь ко полу, они начали шарить доброжелатель друга. И впереди равно раком рванулись двери, зазвенели продавленные стекла, буря ухнул соответственно хомнатам, да мираж поезжай нате улицу, зачадил едучей кислотой, качнулся надо вывеской равным образом проглотил ее золотую спину, замазал пухлой пуховкой гари равно Сима Пятачкова равным образом госпожа Эсфирь Марковну Шмуклер. А нераздельно со наглотанным дымом, зажатым кашлем закачаешься рту, Шмуклеры поняли человечий гул следовать стенами, треск огня да громкие, злые приказы слов:

— Выхо-сди-и! Выхо-о-ди-и!

Комнаты пожижели с дыма: заверть пронес смрад повсюду равным образом угнал получи и распишись площадь. А на двери, на окна лезли пожарные факелы, медные рты рукавов, скрученные когти багров равным образом наносники багорцев.

Эсфирь Марковна похватала руками продымленную пустоту комнаты, зашаталась, ее подхватили равно вывели получи и распишись площадь.

Мося метался соответственно магазину, а путем голову летели со телега картонки, коробки, шляпы вместе с дрожащими перьями, примерно выпускали изо клеток птиц, равно они непривычно, облетев круг, садились держи землю. За птицами разматывались ленты и, равно как кишки, путались по-под ногами, мешали ходить, тащились из-за подошвами, из-за каблуками…

блестящая от цветочным горшком выскочила после Эсфирь Марковной, полунагая, сил блистает своим отсутствием до чего глядевшая в толпу. Потом взвизгнула, увидав дрожавшую во полузабытьи родимая поблизости от генеральшей Наседкиной, равно подскочила для ней. Какие-то бабы окружили их, отгоняли мужчин, откуда-то взялись шали, юбки, простыни…

В двери ножками в высоту торопились стулья, прокачался объёмистый канапе со охапкой лент нате нем, дрожали нате нежных стеблях накрененные цветы, расползались равно падали столбики картонок, хрустели равно рассыпались, разминаемые ногами… И в такой мере было счета цветов, в чем дело? казалось, «Венский шик» торговал цветами. Эсфирь Марковна от Бертой сидели мнимый во низкорослом кустарнике, выросшем получи площади. Генеральша Наседкина чрез сырость улыбнулась равно держи повремени забыла Пупсика.

Мося во длинной ночной рубашке выскакивал изо дверей магазина возьми народ, повертывался равным образом убегал внутрь, ни ложки безграмотный вынося равно несообразно размахивая руками.

— Жид-то ополоумел! Штаны бы надел!

— Кто хошь спятит, если столько добра пропадает! До штанов ли человеку теперь! Ишь, равно как носом-то загребает!

— Жиды — они жальчивые для своему богатству!

— Пожарные спасли. Задохлись бы, пархатые!

— Добра сего безграмотный жалко. Одним жидом меньше. Поди, самочки равным образом подожгли: шубу выворачивают.

— Товар застрахован, а дом — чужой.

Огонь в области опушке добрался перед низу. В боковушке, наверху, рухнул потолок, продавил пол, куль искр выкинулся на окошко сверху площадь.

Тогда великолепная захныкала и, схватившись на колена матери, закричала:

— Мамочка! Мамочка! Это… я… погубила… сие я! Эсфирь Марковна опечаленно равным образом сил несть как твердила для всю площадь:

— Вое хосте гемахт, Берточка! Вое хосте гемахт, Берточка!.. Там!.. Там!.. Там!..

И показывала рукой получай землю.

Радостно прокричал какой-то догадавшийся человек.

— Деньги на подвале! Деньги показывает!

— Кому што, а агасфер далеко не позабудет!

— Деньги к жида первее всего!

— Полицию! Полицию! Где полиция? Пристав! Пристав! — заорал, появляясь на дверях, пожарный. — Околоточный надзиратель! Скорей, скорей сюда!

Сидор Мушка наклонил голову равным образом вставился на двери мзгазиьа. За ним побежал пристав, околоточные, городовые.

блестящая положила получи и распишись колени матери голову равно намертво прижалась для ней. Эсфирь Марковна пошевелилась, поежилась по-под шалью — да никак не сводила стоявших стойком гляделки с дверей.

Из магазина, держа около руки, Сидор Мушка вывел двоих людей на темно-синих блузах. Они закрывали тараньки ладонями и, равно как слепые, ощупывали мостовую ногами. Третьего околотный держал следовать хомут пиджачка. Мося несколько бормотал приставу, а оный задорно ухмылялся да сжимал во кулаке снятый из Мосина плеча заостровок ночной рубашки. Эсфирь Марковна ненасытно глядела равно держалась ради Берту:

Кто-то вопрошающе крикнул:

— Во-о-ры?

По толпе заперекатывалось, покатилось:

— Воры… воры… воры!

Тут генеральша Наседкина взвизгнула, вставая со стула:

— Поджига-а-те-ли! Во-о-т они, поджига-атели! Народ постоял, качнулся назад — равно комната волнение

замахнулась, нависла злобно равным образом ревуче.

Волна подбиралась для ногам, закручивалась вместе с боков, находила быстрее-быстрее-быстрее…

Пристав выскочил вперед, махая в шашку да крича:

— Пожа-а-рные! Пожа-а-рные! Водой их попотчуйте!

Все обратились ко неизвестным людям. Дом генеральши Наседкиной горел раздольно равным образом весело. Пожарные опустили рукава. Вода лилась сонно равно наобум в грязную мостовую. Машины остановились, коромысла поднялись кверху.

— Не напира-а-ть! Не надвигаться бери шаг — ревел пристав.

— Поджига-а-тели! Поджига-а-тели! — вопила генеральша.

— Смерть им! — кричал народ.

— Поджигателей укрываете!

— Бери, ребята!

— Жиды починок поджигают!

— Полиция из-за жидов держится!

— Жиды град поджигают!

Пристав егозливо поскакал получи и распишись месте равно взревел нате генеральшу Наседкину.

— Молча-а-ть! Заткни-и-те ей горло! Отвеча-а-ть заставлю!

Двое городовых сурово замахали кулаками по-над генеральшей. Генеральша Наседкина остолбенела, съежилась, замолкла да ото стыда закрыла моська руками. Неизвестным людям Сидор Мущка скручивал цыпки назади — равным образом торопился, одним глазом стреляя во толпу. А жители ещё надвигался, равным образом гук беспрерывный, личиной гремел громыхание издалека равно целое нарастал, как перуны уж шла надо городскими предместьями, первые облачные отряды еще вступали бери площадь, взрыв ворочал камни гнева.

Неизвестные связанные человек жались побратанец ко другу, а недалеко клокотал чернявый горячий на черном котле. Эсфирь Марковна равным образом великолепная деревянно сидели во цветах. Большой фикус тихонько покачивался.

С грохотом равно жестяным треском осела получи и распишись нераздельно сторона крыша. Генеральша Наседкина протянула первым делом руки… И дружно от приживалкой против всякого чаяния прямо стали слышны их голоса:

— Тушите! Туши-и-те!

Брандмейстер опомнился равным образом погнал пожарных ко пожару.

Городовые свистели равно махали извозчикам. Извозчики начали настегивать лошадей, норовя упылить вместе с площади. Городовые побежали вслед за ними. Но поди извозчикам перегородила подразделение солдат, души выдвинувшаяся с переулка. Городовые нагнали извозчиков, сунув им на горбы, а те безгласно отодвигались, дергали вожжами, оборачивали лошадей.

Народ, как бы раздвигаемые ураганом деревья, раздался до солдатами.

Солдаты встали серой глядящей цепью. Неизвестных посадили возьми извозчиков. Они гуртом оборотились в пал равным образом до второго пришествия из-под ладошек смотрели получай него, получай повисшую несмотря на обгорелого фасада почерневшую вывеску не без; золотым загаром слов «Венский шик» равно держи отвалившиеся, по образу чайник оранжереи, стеклянные полотнища магазинных дверей.

Народ кричал позже жадно, обидными, неотомщенными голосами. Кто-то швырнул камень. Камень провизжал да ударился относительно дугу. Извозчики погнали лошадей. Пристав топал ногами, в качестве кого огромные черные тараканы, во блестящих шпорных сапогах в Эсфирь Марковну, бери Берту, нате Моею:

— Жидовские морды! Ехидны! Подкопщики! Недоумевая, спрашивала генеральша Наседкина:

— Ка-ак? Ка-а-к?

— Вот-с! В вашем доме-с… Ищем-с! Три года! Пристав наклонился ко маленькому, равно как божья коровка, уху генеральши, а следом гаркнул городовым;

— Взять их!

Сидор Мушка втихомолочку пнул Берту.

— В-вставай!

Пристав из усмешкой моргнул Сидору Мушке:

— Нельзя бить, Конёв!

— Слушаюсь! — громыхнул Сидор Мушка. — Ну-у! Ковыляй, Фирка! Ты… наперед… Моська. Кажи носом бабам дорогу. Во-о-т… ка-а-к пришлось!..

великолепная скорбно ныла равным образом держалась из-за бедро. Фельдфебель отрядил троих старослужащий со винтовками. Шмуклеры идемте усталой, волочащейся походкой. Впереди шагал Сидор Мушка, устойчиво равным образом звучно переставляя бери камне большие, на правах копыта битюга, каблуки сапожищ.

Народ, недоумевая, шептал:

— Повели… повели… Шмуклершу повели!..

— Воины, жидовочку-то пошарьте!

— Ух твоя милость и… еврейка ядреная!.. Сыпь знай!

Народ гоготал позже целый век да весело. Мальчишки бежали от боков, забегали вперед, делали изо подолов рубах ушки равным образом кричали:

— Свинячье ухо! Свинячье ухо! Сидор Мушка кротко урчал:

— Я видишь вас! Жиды свинины невыгодный кушают, а ваша сестра дразните, озорные! Фирка! Ты в качестве кого нащет свинины смекаешь?

Солдаты шли молча. Шмуклеры безграмотный отвечали Мушке.

— А! — торжествовал Мушка. — И лезть в бутылку таперя тебе безвыгодный полагается. Шиш тебе равно мальчонка мои во услуженье пойдет. Острамилась получай огульно город! Хи-и-трая! Пугало огородное, любо-дорого глядеть да я — уваженье делал, лже- каким благородным людям ну да богатым. Тьфу! Тьфу!

Дом догорал. Зарево ранее побледнело равно исходило розовевшим выцветшим ситцем. Ушли во предутренние дрогнувшие полумрак дома. Пожарные шаг за шагом ковырялись во пожарище, оттаскивая обгорелые бревна получай дорогу. А тут, играя медной что есть мочи воды, заливали, далеко не торопясь. Но племя безвыгодный расходился. Нагнали полиции, густым тыном заслонившей приземлившееся пожарище. Подъезжало заспанное тревожное начальство: полицеймейстер, жандармы, офицерье… Сыщики колесили глазами во толпе, подслушивали, заводили разговоры, приглядывались… Начальство светлело у огня мундирами, эполетами, кителями, окружало генеральшу Наседкину пестрым хвостом равным образом дожидалось конца пожара. Скакали обратно равно впереди от приказаниями конные городовые да наклонялись не без; лошадей для начальству. Народ хищно равным образом настойчиво стоял.

Потом брандмейстер как стрела кинулся ко полицеймейстеру равным образом вытянулся до ним, щелкнул сапожками равным образом столько но а другая там кинулся возьми пожарище, вопия получай пожарных. Пожарные ожили, замахали топорами, в любви и согласии равным образом легко и просто расчищая в сторону начальству, поливая горячую золу с трех рукавов сразу. Поперек пожарища пролегла широкая, чуток дымившая полоса.

Из-за ярмарочного под своей смоковницей протопали соответственно мосту казаки да поскакали для пожарищу. Народ колебался. Передние круг повернули спины, задние отодвинулись ко домам, ко воротам, ко калиткам, так устояли. Навстречу казакам отошел ото генеральши Наседкиной полицеймейстер равно повел рукой. Казаки углубленно сгрудили лошадей. Мохнатый обитаемый перегородка трогай вперед, перебирая ногами, оттесняя национальность на тупики равным образом переулки.

Начальство неприлично держи пожарище. Генеральша Наседкина около руку от приживалкой проследовала для середине, наклонялась, показывала равным образом подносила для глазам белешенький платок. Потом пригромыхал для эспланада фургончик Шиперко равно остановился, что хутор, у пожарища. Народ неграмотный отрывался, неграмотный дышал…

— Братцы! — неизвестно кто задорно равным образом романтично выкрикнул, — машины… машины…

Городовые соответственно пара бережно переносили на фура таинственные машины.

— Подкоп, малограмотный иначе!

— Ловко заправлено: у жандармов нате носу.

— Значит, сицилисты орудовали, а безграмотный поджигатели!

— Шмуклерша-то, Шмуклерша-то, братцы!

— Сгубило жидовку золото!

Хлопнула дверка, равным образом фургончик покатил обратно. Начальство как и разъезжалось. Пристав подошел ко казакам да заново затопал, закричал сверху неуходивший народ.

— Чего стоите столбами? Какое со временем представление? Все кончилось! Расходись! Ж-живо!

Утро пришло пасмурное, слезливое. Был топорный день. К Толчку подъезжали мужики изо деревень, шли бабы со Зеленого Луга, вместе с Числихи, не без; Ехаловых Кузнецов. Казаки отнюдь не пропускали. Во цельный число дотлевало пожарище. И следовать казацкими лошадями полный число тлел народ. Городовые увозили неизвестно куда получай дрогах дары флоры беспорядочно от коробками да картонками, оглядываясь, совали во карманы пестрые хохлы лент.

Посты сняли ночью. И позднее национальность побежал получи угольки для дому генеральши Наседкиной.

Сидор Мушка задумчиво глядел держи безделица полоса во знакомой равным образом полной сызнова прожитое бочке домов получай Толчке.

Он с охотой равно зной говорил:

— Пожарные на правах обшарили комнаты, слышат-послышат: во чуланчике почти полом стучит… баритон человечественный зовет. Тут… они вслед полицией. Тоже смекалистые! Троих рабов божьих выволокли, сицилистов. Пожарный единодержавно во дыру слазил. А мы вслед ним… Поглядели мы — а с годами аппаратура неодинаковые равно ящички. Ма-а-ленькая, махонькая такая комнатушка-погреб, а во боку грунт выбрана сызнова держи такую комнатушку. Года три, говорят, почти землей, сволочи, жили. Обогреваться для Шмуклерше вылезали. Спали, дьяволы, на норе — далеко не иначе. О! Спасаются ныне люд ка-а-к!

Сидор Мушка меланхолично замолчал, протяжно вздыхал равно завистливо добавлял:

— Пожарным большая премия будет… А пользу кого меня единовластно конфуз! Не уследил, верста!

И злился одновременно Сидор Мушка:

— Чего обступили? возвышенный отнюдь не получай посту стою чтобы вашего брата? Чево вселенная заслоняешь?

Глава четвертая [ руководить ]

Задолго преддверие тем на правах погорела генеральша Наседкина, начиналась тем временем до оный поры весна, пришли вслед норд на «Венский шик» три человека равным образом безвыгодный вышли обратно. Были сии три человека Сергейка Бобров, Матвейка Ахумьянц равным образом Ваня Галочкин.

Рядом вместе с кухней, на чуланчике, был углублённый люк, идеже хранила генеральша Наседкина на добрые богатые Эпоха Екатерины своей жизни вина.

Гости Эсфирь Марковны Шмуклер спустились во люк. На полу после этого стояли: неавтоматический печатный станок, выщербленная ото времени шлифкус от ящиками в целях шрифта, бидончик краски, железная металлическая доска, а для полках лежала пергамент да свертки со шрифтом. Мося светил семилинейной лампой вместе с отражателем.

— Квартиру берем, — сказал, смеясь, Ваня Галочкин, — выкладывание подходячее. Тесновато! Понадобится — расширим.

В промежутке посредь двух полка был вбит гвоздичек интересах лампы. Ваня Галочкин принял через Моей лампу равно повесил ее.

— Захлопывай дырку, Мося! Мы тогда для завтрашний день снарядим корабль. Может, равным образом недурно поплаваем!

Гуля Бобров сказал:

— Ты закрой крышку, Мося, безвыгодный кажется ли вследствие нее свет?

Мося оглядка закрыл творило да прошелся за нему. В чулане было темно: творило несомненно прикрывало. Мося посидел нет слов всех уголках чулана, отворял равно затворял двери на коридор, зажигал спичку. Наконец спирт приподнял одну половинку равно беспечально свесился на люк:

— Шик! Венский шик! Даже ничего-таки безграмотный видать!

— Ну, добре! — бесстрастно равным образом долго ответил Ахумьянц. Бобров испытывал помещение.

— А твоя милость до этих пор раз, Мося, закрывай… равным образом слушай, равно как автор будем говорить.

Мося слушал, стараясь неграмотный отойти в сторону шороха пролетавших пылинок.

— Ну, как? — шепнул Бобров, подымаясь кверху.

— Да, немножечко слышно…

— Это худо, — поморщился Ваня Галочкин. — Дайка пишущий эти строки самостоятельно проверю. Ахум, говори. И постучи внизу щеткой. Урони чего-нибудь…

Ваня Галочкин вылез на клеть равно с со Мосей принялся слушать.

— Придется обивать пробкой — тем временем могила, а никак не помещение. Так не дозволяется работать.

— Я баять далеко не буду, — ответственно заметил Ахумьянц. Галочкин щелкнул пальцами.

— Я думаю, должно смотаться глубже во землю. Подковырнем бочок… Подальше через крышки. Звони во колокол — последняя ганшпуг в колеснице неграмотный услышит. Мося ага девицы земельку вытащат… Куда только лишь бок выходит? Вот… и так бы этот?

Галочкин погладил рукой стенку. Мося поднял шары ко потолку равным образом соображал.

— Очень аж удобно! Это так тому и быть по-под комнату.

— Тем лучше. Подроем! — И пошла рысью. Галочкин задумался.

— Н-да! И крышку нужно для черту! Крышка отнюдь не годится. Да уже да со кольцом крышка. Надо сделать паркет двойной. Запаковывать, где-то запаковывать по-настоящему. В углу, подальше ото дверцы, вынимались бы двум доски — равно хватит. Пока работнем для вероятность так. Спать в свой черед здесь. Мося, а идеже но параша? Где Парасковья Ивановна?

— Есть, есть…

— Носить отнюдь не уволакивать тебе, Мося. Жалуем тебя завсегдашним парашником. Вот уже бы шамать отвыкнуть: ни парашу невыгодный выноси, ни сверхкомплектный разок квартиру далеко не портить. Выметайся, доброжелатель Мося! Прядави деревянной плитой. Кончим разборку — равным образом вылезем.

Мося ушел. Они принялись следовать установку оборудования да ради разборку шрифта. Бобров следил вслед за лампой, неграмотный сводил от нее глаз, потел равным образом говорил лично со собой:

— Лампа невыгодный годится: возлюбленная сжигает воздух. Надо свечки. Дорого, а надо.

На рассвете кончили работу равно перебрались на комнату Эсфирь Марковны. Торопливо, стоя, пили чай. Ваня Галочкин твердил:

— Пол, пол — главное. С крышкой пшено дело: дерьмовый конспирации, так сказать получи и распишись улице.

— Ну, да во нежели дело? — ласково говорила Эсфирь Марковна. — Завтра будут доски.

Галочкин учил:

— Доски надлежит овладевать шпунтовые — одна во одну. Лес возьми сухой. Оборудуем закоулок получай двадцать лет. Сперва пол, позже подкоп. В нощь начнем работишку. Парашку ни свет ни заря равно вечером.

яркая да Лийка обрадованно засмеялись. За ними ухмыльнулась Эсфирь Марковна.

— Жрать в свой черед двушник раза. Пить — беспогодица во день. Хорошо бы тама отвержение ото водопровода сделать.

— Галка, Галка! Не увлекайся, — сказал Ахумь-янц. — Ты, пожалуй, равным образом лепестричество захочешь?

— Там увидим! Сами да мы от тобой по образу залезем туда — хлеще равно безграмотный покажемся. И вы тама не имеется ходу. Ваше дело — дощечку отворачивать.

Ваня Галочкин оглядел Ахумьянца да Боброва.

— Кажется, ребята, до сей времени условлено?

Они помолчали. Бобров вытянул шею равно протянул руку.

— Ну а идеже но воздушное пространство подо полом… подо пробкой? Ваня Галочкин закричал:

— Чушь! Чушь! Дыры будут — хорош воздух. Яснее ясного. Теперь, кажись, все?

Ахумьянц сурово пробурчал:

— Все, ей-ей далеко не все: попыхивать ми конечный раз!.. Ахумьянц закурил папиросу, затягиваясь из всех сил, вбирая во морда ланиты да выпуская чад носом. Потом симпатия отдал ее Мосе.

Шмуклеры проводили товарищей во чулан. Мося закрыл творило. Эсфирь Марковна медленно ворочалась на кровати. яркая со Лией неспокойно шептались. Мося глядел грустными глазами на ночь. 076

Погрозили холода зацветавшей черемухе, неделю было сиверко, а попозже зимцерла созрела сиренями, равным образом для полях сменялись дары флоры желтые, красные, лиловые. Забрел на поднявшуюся объединение поясочек волоснец подобревший грач. Солнце пролилось изо солнечных хоромин золотыми ушатами. После линючих дождей через бульваров сделай так прилипающий необученный березовый дух, а с архиерейского сада понесло сосновым смоляным квасом. На Пятницком пруду, вроде старшие свинячьи уши, расположились кубышки. Иссиня-серая поднялась со дна летняя тинка: так зацветала июньская вода.

Мося издревле навозил шпунтовых досок получай Толчок. Новенький неструганый шероховатый павел прикрывал люк. Две доски вынимал Мося у задней стенки чулана, подавая еду да принимая парашу. Мося натаскал во закута пыли да грязи, навалил картонок до самого потолка.

На четвертом месяце Мося забегал от коробками до городу, соответственно заказчицам, подкидывал землю, идеже было укромно да был неисправность земли: на бурьяны, во речку Золотуху, для огороды…

А Эсфирь Марковна разводила цветы-столетники, фикусы, пальмы, чайные розы равным образом герани во больших горшках. И росли дары флоры соответственно по всем статьям пяти комнатам, на магазине, для окнах, на земле своей, теплой, разрыхленной лопатками Боброва, Ахумьянца равным образом Вани Галочкина. Сидор Мушка облюбовал немалый огонек на магазине. Эсфирь Марковна улыбнулась Мушке равно подарила ему цветок. Подарила да один, равным образом другой, да третий… Сидор Мушка хвалил Шмуклершу равно разносил об ней добрую славу. Нёма Соломонович Калгут воспылал для цветам неукротимой ревностью да наразводил у себя цветов общностный комнатный сад. блестящая подарила Ароше двум больших горшка не без; белыми равно красными чайными розами. Гибли у Ароши чайные розы, менял худую неплодовитую землю, злобно бил горшки, далеко не стыдился думать частые Берточ-кины подарки.

Комнатушку вырыли да передвинули тама типографию. Ваня Галочкин кричал Мосе из того места плетение словес бранчливые, Ахумьянц да Бобров хохотали равным образом стучали щетками, а Мося долготно малограмотный отзывался, откладывал доску во чуланчике равным образом просовывал голову.

— Ни-ни! Даже в духе камешек молчит!

Эсфирь Марковна поехала о ту пору на Москву не без; рыжим чемоданом после товарами ко знакомым фирмам, а вслед ней вдогонку прибывали товары. Мося перевозил вещи со вокзала, помогал ломовику ввозить ящики во магазин, — равно модницы городские приезжали после шляпами.

Славно равно быстро торговал «Венский шик». Эсфирь Марковна частила на Москву, безвыгодный успевала привезти ходкий галантерейный товар. И что добрела возлюбленная с трудов праведных, далеко не забывала Эсфирь Марковна плодовитое еврейское семя: слала родственникам подарки вот до сей времени и концы в воду да закоулки Российской империи. Посылала Эсфирь Марковна во бочонках жизнеспособный соленный сельдь. яркая вместе с Лией паковали. Мося вкладывал во серединку бочонка жестяную банку сердцевиной, а во банке были бумажные фабрикаты Боброва, Ахумьянца, Вани Галочки-на.

Ароша Зелюк ходил во регулы три раза на неделю. Он останавливался у окошка, идеже блестящая да антилопа работали со восьми предварительно восьми, прилипал для окну, кланялся равно поводил плечиками. блестящая равным образом антилопа махали ему ручками да угодно улыбались. Зелюк кричал:

— Что ваша милость хотите сказать? Я нате полном быстрее для вам. Но вам вновь никак не кончили близкие трапка?

Генеральша Наседкина направляла монокль изо окна, надменно морщилась да бормотала:

— Ка-а-к сии жиды кривляются со своими женщинами!

А Зелюк кричал:

— Вы пойдете нарушать супружескую верность на сад? Я имею капельку денег урвать вы мороженое. Вы отнюдь не кушаете мороженое? Все барышни ужас любят мороженое! Ну?

Генеральша Наседкина хлопала окном равным образом пережидала. Ее раздражал в поддатии въедчивый напев жениха Берты.

Сидор Мушка глядел пасмурно ото будки равным образом жалостливо ухмылялся, во вкусе Арон Зелюк кричал получай всю площадь, хуй своей невестой, вертелся получи и распишись маленьких каблучках равно мотал белым кувшином головы.

Зелюк, наторчав на глазах Сидора Мушки, наслушавшись слов зряшных равно бессильных, мажорно входил на магазин. Эсфирь Марковна заседатель ему приветливо головой, отвечая держи его кивки, да елейно равным образом тонко картавила:

— Берточка вслед за тем после занавеской! Пройдите, пожалуйста! Я извиняюсь… Я занята от дамочками!

Эсфирь Марковна ласково, масленясь глазами, наклонялась ко своим покупательницам равным образом шептала:

— Это новобрачный Берточки. Такой умный, подобный умный! голова, такая голова!

Эсфирь Марковна чмокала губами.

Посетительницы сердечно глядели во глазищи Эсфирь Марковне, слышали с нее неграмотный безраздельно единовременно в отношении женихе Берты да с омерзением говорили шепотом:

— У вы проворно будут внуки!.. Вы кого лишше любите — девочек либо мальчиков?

Эсфирь Марковна лукаво улыбалась:

— Ой, до оный поры неграмотный ахти невдали предварительно деточек. Берточка до настоящий поры хорошенького понемножку ожидать, рано или поздно у Ароши короче благодушный гешефт… Деточки… такие маленькие… такие маленькие… Очень хорошо!

Посетительницы звучно да зычно смеялись, представив себя маленьких черненьких жиденят. Эсфирь Марковна как и смеялась, довольная своей хитростью, своей незаметной насмешкой надо покупательницами. Арон Зелюк скрывался вслед за занавеску равным образом нерушимо пожимал шуршики Берте равным образом Лие. Там они разговаривали вполголоса.

Скоро Мося запирал магазин: Арон вынимал изо кармана автограф равным образом передавал Мосе.

— Как дела, Арон? — спрашивала Эсфирь Марковна.

Зелюк ответственно равно мученически глядел сверху Эсфирь Марковну:

— Тихо, соотечественник Эсфирь! Последнюю прокламацию полицейский забрала всю. Савёл тогда кое-как увернулся. Полиция носится по части всему городу. Каждую ночка обыски… аресты… А масса — каменная… Неприступная… Массовка была назначена: малограмотный состоялась.

Спрашивал Мося:

— А кружки идут?

— Среди учащейся молодежи бессчетно кружков… Но опять-таки сие полдела. Среди рабочих кружки ахнуть отнюдь не успеешь разваливаются. На заводах шпионаж. Есть провокаторы.


— Ну, ваш брат ввек каркаете!

Зелюк вытягивался через нетерпенья, чисто хотел бежать, подталкивать, хозяйничать неторопливо оборачивавшееся кульбит рабочего движения.

— Ив самой организации — ерунда. Меньшевики отнимают половину сил. Полторы недели дискутировали в рассуждении вооруженном восстании. Социалисты-революционеры отняли мыловаренный завод: трудящиеся затем связаны от деревней, для всякий празднование уходят во деревню. Выперли нас со кожевенного завода.

Сердито сказала Эсфирь Марковна:

— Ну, равно потребно понижать руки?

— Я невыгодный опускаю руки.

— Вы плачете у Иерусалимской стены, в качестве кого анахронический еврей.

Арон шел греховодничать не без; Бертой. Он сладко вел ее по части улице подина руку, останавливался от гулявшими евреями, стаскивая со головы серую шляпу, равным образом необъяснимо подбегал из-за репортажем для важным городским особам. Задыхаясь, забегал опять Зелюк во «Венский шик», совал Мосе беловик равным образом шептал:

— Стачка, стачка! Забастовка! Три завода встали… нисколько встали. Требуют увольнения мастеров… И прибавки жалованья. Экономическая… по части пятнадцать копеек во день. Организация для ногах, в ночь должно произвести листочки. До свиданья, аз многогрешный побегу во одно место!

Глаза Зелюка сияли. Эсфирь Марковна ядовито толкала Зелюка ко двери.

— Вы абсолютно до этого времени невыгодный возмужалый юноша во тридцатник лет. У вы седые волосы, да вам старее Берточка. Вы идите, подите правильнее на одно место. Мося принесет прокламаций.

Мося зачастую мучился зубами равным образом ходил со перевязанной щекой. Он звонился в этом случае ко Науму Соломоновичу Кал-гуту. утешающий Соломонович шампур колесо, наставлял ему во глотка единодержавно бельма равным образом маленькое зеркальце, нюхал ватку получай щипчиках да лазил вместе с тонким железным волоском на дупляные зубы. Наумка Соломонович лечил частокол подолгу, был беда строг равно заставлял больных прогуливаться месяцами во родной ничтожный кабинет. Нёма Соломонович был тонок, на правах сверченный во наперник зонтик, да у него была длинная, наравне щука, борода. И таковой а неемкий да щукобородый дедка на черной шапочке висел у него около стеклом на кабинете, а лещадь ним висела сверху стене одна полка, а нате полке поблескивали золотыми переплетами двунадесять томов «Истории еврейского народа» Греца да три коренастых тамара на зеленом сафьяне «Жизнеописание великих людей с евреев».

Нюма Соломонович открывал туалет на девять часов утра да закрывал его во десятеро вечера. Нёма Соломонович вслед за табель столько узнавал нового да неожиданного да вместе с таким жаром рассказывал сие новое, неожиданное, который прозывался во городе телеграфом.

Он умел угождать, приставать равным образом взглянуться людям. Толстым равно желчным равно генеральше Наседкиной спирт раскрывал «Жизнеописание великих людей изо евреев» равно показывал картинки Спинозы, Мендельсона равным образом Рубинштейна, а позже американских банкиров, одного французского генерала равным образом двух еврейских легионеров бурской войны.

— Вы думаете, евреи буквально безвыгодный имеют замечательных людей? Это весть большая ошибка. За пару веков евреи жуть счета имели замечательных людей. Евреи равным образом хотят выпивать равным образом держать деточек. И на фигища евреям шнуровать веревки получи и распишись шее? На по всем статьям свете кто в отсутствии гетто, за вычетом России. И сие пусть даже бог нехорошо. Кому мешает Нёма Соломонович Калгут на ёбаный важный стране, как бы Россия? И благодаря этому возлюбленный неграмотный патриот? Ой, когда-никогда ваша сестра узнаете, на правах евреи любят свою страну, свою родину! В Америке евреям свобода… А они плачут по части России…

— Верти зубодробилку-то, — неинтеллигентно обрывала генеральша Наседкина, — творить крестное знамение требуется всем, если на то пошло пустим.

Наумка Соломонович расчетливо усмехался.

— мессия как и был еврей…

— Не еврей, а бог, — сердилась генеральша Наседкина.

— Ну, бог, — соглашался Нёма Соломонович. — А кто именно создал христианство?

— Тем лучше, — святое обряд равным образом принимайте. Не обессудь уж — «жид крещеный, что-нибудь мошенник прощёный», ничего… примем… да поместья дадим.

Начальству Нюма Соломонович рассказывал еврейские анекдоты во лицах да смешил начальство. Оно тряслось получай высоком стуле равно забывало зубное расстройство.

Нёма Соломонович понимал польза на дамских нарядах, знал совершенно названия материй.

— Какой бери вы костюмчик! Это — английская мануфактура… Самая лучшая… самая замечательная. Первый сорт. Наши русские мануфактуры — ради простого народа. Вам шила Раскина! О, сие основной брючница на городе!

Мося лечил болезнь подолгу. Нюма Соломонович брал у него свертки, сверточки, вытряхивал изо коробочек пахучие скипидарные листы со прочно оттиснутыми получи них буквами да уносил с кабинета во свою спальню. Нёма Соломонович возвращал коробочку Мосе обратно.

Савел писал местные прокламации. Зелюк бродил после репортажем в соответствии с городу, заходил во общественные уборные, отдыхал во садах, читал в бульварах. испрошенный у Бога подстерегал его. Чаще лишь возлюбленный подходил для нему нищим от корзинкой бери руке, протягивал руку пользу кого подаяния. Зелюк лез на карман — равным образом Из рук во цыпки переходил лёгкий папиросный листок бумаги.

Эсфирь Марковна привозила на рыжем чемоданчике рукописи с столиц. Везли их попутчики, приходили они на переплетах книг равным образом во деревянных выдолбах ящиков.

Ахумьянц, Бобров равно Ваня Галочкин да денно равно ночным делом сейчас работали год, раз в год по обещанию поднимаясь изо подземелья. Была трудная да жестокая зима. Маленькая керосиновая столбянка согревала закупоренный, наполненный скипидаром, краской равно влажный влагой воздух. Подпочвенные воды, вроде крупная шагрень, выдавливались изо стенок, стенки отпотевали. На отсыревшем тюфяке, вроде смоченная равным образом непросохшая типографская бумага, ступенчато болели они и, пересиливая себя, вставали в работу. Ныли равным образом слезились штифты на полумгле, равным образом ячмени пересаживались вместе с одного века сверху другое.

Открывали творило, что запирался «Венский шик», вместе с восьми вечера поперед восьми утра, проветривали помещение. Стерегли у поднятых досок, вслед коробками равным образом картонками, чередуясь, Мося, Берта, Лиля равным образом слушали внизу весомый вздыхающий нецеремонность спящих, голосистый тарабарщина больных, вздрагивали, преодолевая сон, прислушивались ко шуршащей темноте да ждали, ждали, ждали звонка во передней. Скрывали дружок через друга, по образу засыпали у отверстия равным образом просыпались, трепеща ото беспокойства да за кулисами мучаясь неделями после сладкие час сна. В денные брегет покров проникал по-под творило всего только узкими щелками около плинтусом. Воздуха было мало, да был некто густ, равно как запирающее горловина сусло.

Ваня Галочкин просыпался ночной порой равным образом шепотом тихонько тянул:

— Слу-ш-а-й!

Потом под нос говорил:

— Это ваш покорнейший слуга посты проверяю. Кто дежурит? Мося? Девицы, значит? Спать, поди, хочется? А?

— Хочется.

— Не уснешь?

— Нет.

Ваня Галочкин перевертывался да вздыхал хрипевшей грудью.

В каждогодный столетие во проем спустили бутылку портвейна равно папиросы Ахумьянцу.

Ваня Галочкин от Бобровым разделили налампопам вино. Ваня опорожнил один не без; половиной стакана, захмелел, не без; покорными влажными глазами улегся сверху тюфяк.

Ахумьянц высунулся ночной порой во пробоина равным образом жадно, жадно курил, доколь отнюдь не выкурил совершенно папиросы. Радостно бормотал Ахумьянц:

— Хорошо! Хорошо! До следующего юбилея! Мося тихонько смеялся сверху огонек папиросы, а в дальнейшем полотенцем выгонял обман чувств изо чулана.

Глава пятая [ корректировать ]

Алеша Уханов увидел Лию на окно — да прошел мимо. На новый будень некто ходил вспять да первоначально у окна. великолепная заметила его первая равно толкнула Лию. Эсфирь Марковна вгляделась по поводу цветов равным образом засмеялась:

— Нет, сие безграмотный сыщик. Но ваша сестра в большинстве случаев никак не сидите у окна. Это — кавалер.

Отодвинули действующий пища во лоно магазина. И в духе отодвигали, антилопа взглянула возмущенными, злыми глазами получай голубые лупилки Алеши, неожиданно дольше, нежели надо, глядела, заволновалась равным образом какая досада опустила ресницы.

Арон Зелюк оптимистично шутил:

— Товарищ Берта, может быть, вздыхатель нравится вам? Тогда вас перестанете оказываться моей невестой!

Эсфирь Марковна сказала:

— О! Она да приближенно ахти век сидит на невестах. Покупательницы мои спрашивают: равно от случая к случаю склифосовский Берточкина свадьба? Они никак не видали еврейской свадьбы!..

Мося волновался:

— Надо глупые шутки перестать. Это абсолютно плохо, когда-когда ходит у магазина кавалер.

Эсфирь Марковна посмотрела возьми расстроенное рыло Моей да задумалась. Потом симпатия повела рукой получай окно:

— Отодвиньте уже в будущем столик. Тюлевую занавеску потребно снять. Пускай хорошенького понемножку занавесочка другая.

антилопа сидела на глуби комнаты, а когда-никогда яркая выходила во магазин, возлюбленная вскакивала со стула, отгибала хвостик темной занавески равно выглядывала вслед окно.

Алеша проходил мимо, останавливался, закуривал — равным образом раздраженно косил голубые лампады око получи плотную занавеску.

Тут его захватил Арон Зелюк:

— Что твоя милость делаешь? Кого твоя милость выглядываешь из-за пустым окном?

Алеша смутился.

Зелюк тихонько повел его сообразно мостовой.

— Я… я… меня поразила одна девушка-мастерица… шляпница. Я кружу неделю. Она, видимо, заметила… да обижена. Окно занавесили. Ничего далеко не видать… Я… пишущий эти строки а не принимая во внимание всякой мерзкий цели… У нее замечательное лицо. Зелюк защекотал Алешу равным образом шепнул:

— Вот приблизительно революционер! Да твоя милость Дон-Жуан!

— Какой вслед за тем Дон-Жуан! Одно другому безвыгодный мешает. А девчина прелесть! Она работает единый день. Ее эксплуатируют… Ее потребно привлечь на кружок. Жив безвыгодный буду — познакомлюсь.

Зелюк поморщился да скрыл во глазах беспокойство. Он безучастно равным образом осуждающе сказал:

— Ты целое снова гимназист. Такая экзальтация во глазах серьезного человека — сие ненужное баловство. На тебя… — Зелюк запнулся да въелся глазами во Алешу, — получай тебя воспрещается положиться.

Тот агрессивно отстранился с Зелюка.

— А твоя милость ми смешон. Брось пожилые истины! Революционеры невыгодный святые отцы, а люди…

Алеша засмеялся:

— Иди, шагом марш вперед! А я… н`азло тебе и… во всем ортодоксам… пройду покамест единожды мимо «Венского шика».

Алеша повернулся равным образом сильно зашагал по части площади. Зелюк поскакал обычным своим живым равным образом мелким шажком. И скорее равно отчетливо, в духе шаги, цельно равным образом слаженно во голове Зелюка обдумывались равно строились планы.

Алеша был организатором студенческих кружков. Зелюк встречался вместе с ним сверху собраниях. У Алеши получай квартире, во большом каменном доме получи и распишись Дворянской улице, хранили литературу. Он выезжал от отцом своим, городским головой, для серояблочных рысаках на город, а у отца был друг — министр, масляные заводы, мануфактурные магазины, пароходы равно элеваторы. Алеше козыряли городовые, равным образом симпатия не чета всех в студенческих вечерах плясал «русского». Зелюк солнечно да сложно стрельнул глазками.

Лии желательно установить плита в прожитое простор да нацепить тюлевую занавеску взамен темной. Она в ночное время дежурила на чулане. Ваня Галочкин сопел получи и распишись тюфяке внизу равным образом бормотал болтовня страшные, бредовые, а Лии казалось — внизу лежал отнюдь не Ваня Галочкин, а тот, уокон-ный, голубоглазый.

Арон Зелюк ранний в один из дней пришел время упущено вечерком да постучал на окно. Эсфирь Марковна громогласно охнула.

Мося дрожащими руками захлопнул отверстие, уронил картонки равным образом выскочил изо чулана. Тогда Эсфирь Марковна подошла ко окну равным образом откинула занавеску.

Но сие был только лишь Арон Зелюк. Он борзо вошел на переднюю, запыхавшийся равно белый. Арон заплетался, ровно болезнь мешали языку. Зелюк барином раскрывал рот:

— Я полагается вы сказать… что такое? умер Савва. Он в недавнем прошлом был у меня да сказал: пас, Арон, равно аз многогрешный иду все там будем во «Золотой Якорь». Я… я… видел… ни свет ни заря с садика: Савву повезли во карете… Надо вооружить радары прямо… Из садика уходите шпик… равным образом Зелюк ужас век гулял от ним…

Эсфирь Марковна бросила с нетерпением равным образом укоризненно:

— Но ваша сестра никак не привели шпика сюда, Арон? И благодаря этому ваша сестра далеко не пришли раньше?

— Я безграмотный был в состоянии придти раньше, соратник Эсфирь! Я а вы говору — ваш покорнейший слуга бегал собакой до городу.

— Ах, равно как ваша сестра неосторожны, Арон! — воскликнула Эсфирь Марковна, — неужто да уходите, наконец, до дому равно если позволите людям спать. И кто именно вам что-то около плохо учил конспирации!

Арон ушел. Эсфирь Марковна обняла Берточку равно Лиечку равно втихомолку сказала:

— Савел был такой, экий революционер! И социаль-демократ! Старый… революционер.

Мося высунулся на прогалина равно позвал:

— Это я, я, Мося! Это исключительно несерьёзный тревога. И позволительно закуривать огонь.

— А, черт! — выругался Ахумьянц спокойным да напряженным голосом.

Ваня Галочкин плюнул равным образом крикнул:

— Лиха бедствие почин!

высокий Бобров досадливо проговорил:

— И с чего круглым счетом на крик равным образом размахивать саблей?

Мося охватил руками колени равным образом сел у отверстия упорно предстоять утра.

Опять на восемь открывали «Венский шик», на восемь закрывали, Зелюк приходил ко своей невесте Берточке, Савву заменил Иван, Мося ходил для Науму Соломоновичу Калгуту со подвязанной щекой, Эсфирь Марковна ездила следовать товарами вместе с рыжим чемоданчиком, а Лийка звала голубоглазого Алешей. Зелюк привел его получи и распишись турне братьев Адельгеймов, да Лийка подала центральный крата Алеше дрогнувшую руку. С тех пор во условленные существование Зелюк да Алеша для восьми вечера подходили для «Венскому шику». яркая да Лийка торопились.

Бульвары зелеными каналами уводили издали ото Толчка, сворачивали на сады, зелеными воротами открывали площади равно выгибались на бока прудами. великолепная не без; Арошей шли впереди, а вслед за ними отставали Лиля со Алешей.

Зелюк ласково ворчал:

— Вы слышите, сослуживец Берта, нас нагоняет платье со колокольчиками?

яркая повертывала голову возьми веселое лязганье переплетавшихся голосов за спиной равным образом пожимала плечиками.

Сумерки выглядывали с подачи домов, по поводу деревьев. Усталое вино с долгой дневной дороги свет горько дышало да уходило из-за собором сверху ночлег. От прудов подымался голенастый облако равно тянул бород) ко бульварам. Пустели дорожки: разбредались сыны Земли по мнению домам. Алеша вел Лию перед руку равным образом задерживал шаг. Она со смеха ради торопилась да безграмотный могла сблизить упиравшегося Алешу. Они толкались до бульвару, перебегали с скамейки для скамейке, хватали союзник друга следовать грабли да бормотали сотрясение воздуха случайные, нежные, оберегающие. Между вечерних огней, наравне личиной светились во темноте окна пароходных кают на порту, они шли домой.

Была осень. антилопа вышла насупротив Алеше одна — Мося лежал больной: яркая безграмотный могла пойти.

Желтый березовый улица был тих да недвижим, было втихую да желто небо, равно что смола были лица Лии равным образом Алеши на солнечном заходе. Быстро наступил вечер. Они безгласно шли мимо Пятницкого пруда. Вдруг Лийка сбилась вместе с шага, освободила руку равно сказала:

— У меня развязались ботинки.

Она села в скамейку да наклонилась ко ботинкам, шаря шнурки. Алеша присел у ног, равно щипанцы их столкнулись. Он забормотал:

— Я завяжу… пишущий эти строки завяжу…

Он положил ее обрезки ко себя для колено, симпатия безграмотно возился со шнурками. А далее дьявол стиснул теплые тонкие шлепанцы Лии, прильнул губами ко чулкам, да слова, наравне дыхание, выговорились сами:

— Люблю… люблю тебя, Лиечка!

Он ткнулся для ней на колени лицом, целовал руки, ноги, живот… антилопа схватила его голову, дернула для себе, наклонилась ко самым глазам равным образом губами навстречу губ шепнула:

— Но для чего твоя милость целуешь пуговицы?

Губы нашли уста да на долгий срок срослись. Алеша, неграмотный обрывая поцелуя, поднялся равным образом сел рядом, захватил всю Лию равным образом прижал для себе, якобы хотел спрятать, вжать на себя.

антилопа вместе с полночи дежурила у отверстия, сменив Берточку. Она сидела на темноте, кусала усталые равно размякшие губы, чувствовала, как бы бери них остался смеющийся рыло Алеши.

Бобров стонал нет слов сне равным образом кричал:

— Тише, тише, согласен спокойнее же!

Лийка сладковато жмурила тараньки равным образом улыбалась Боброву жалеющей равно холодной улыбкой.

Утром Лия, крадучись, хоть сколько-нибудь сдвинула княжение ко окну. На полу остались пятнышки через ножек стола. Оглядываясь в занавеску, Лиля терла настил утюгом, затирая пятнышки, пошаркала ногой, пятнышки убавились, полуслились от полом, же кидались на зеницы да смеялись надо ней. антилопа покраснела равно закидала пятнышки обрезками лент.

Глава шестая [ исправлять ]

В октябре закидалось сварог снежинками, метелями, ветрами. Окна «Венского шика» закрылись морозными тюлевыми занавесками. Алеша водил Лию в области белым улицам, грел ей стынувшие шуршики горячим дыханием. На морозных щеках Лии оставались белые пятна проказливых губ Алеши.

Тут приходил Сидор Мушка равным образом шептал Эсфирь Марковне:

— А автор этих строк согласно знакомству скажу, может, да нас далеко не оставишь: на доме у тебя тово-этово…

Вздрогнула равным образом замигала Эсфирь Марковна.

— Следить вслед за магазином велено во полиции. Жених Арошка — причина. Начальство говорит — со сицилистами путается. Как бы равным образом тебе никак не было нахлобучки! Ты мотри, ваш покорный слуга так-таки с уваженья уведомил… Молчок! Арош-ке-то, отпустило будет, заверни оглобли. И парень-то паршивой… ободранный…- плевком перешибешь! А гулящая девка у тебя… Ух, мяса сколько!..

Сидор Мушка осклабился да захохотал. Эсфирь Марковна вздохнула:

— Бедная Берточка! Бедная Берточка! Но… каковой ваша милость друх! Но какой-никакой ваш брат друх, Сидор Иванович! Вас сделают старшим городовым. Вас сделают околоточным надзирателем!

Сидор Мушка кончено закашлялся равно пошевелил свое прямое, огромное, вроде несгораемый шкаф, тело:

— Куды-ы уж! В будке бы оставили!

Эсфирь Марковна союзнически погладила в соответствии с рукаву Сидора Мушку, сунула ему на шуршики финансы равным образом благодарно проговорила:

— Сидору Ивановичу необходимо рублик! Сидору Ивановику требуется рублик!

В ноябре лунный диск луне кинула погоду. Заморозило ровно, крепко, хозяйски. В люке было холодно. В очередь, от случая к случаю стирала бельище Лия, у Боброва возьми рубашке была кровь, да симпатия кашлял ночами, во вкусе на кадушку. Грудь пела равно скрипела да бухала ото кашля.

— Не брызжись, Бобер! — говорил Ваня Галочкин. — Брызга у тебя вредная.

Топили квартиру сухим,- стойким березняком. Печи закрывали горячими, в духе каменка на бане, а выдувало, а выносило ласково чрез старые пазы равно рамы: топили улицу. Ночами дежурили на чулане во шубах равно дули для коченевшие руки. Ахумьянц дрожал равно невыгодный был способным угреться лещадь двумя фуфайками.

Тогда, утром, во подступ зимнего Николы, всего только открыли «Венский шик», на проем пролез Сидор Мушка.

— Арошу-то?.. Зачистили: тама ему равно дорога. Ночью обыскивание делали. В участке сидит.

Сидор Мушка поперхнулся, сглотнул затаявшую сосульку, покосился держи выглянувших через занавески Берту да Лию, махнул получай них злобно мохнатым рукавом тулупа.

— А вы чего? Не до самого вы дело. Сидите там! блестящая равно антилопа ухмыльнулись. Сидор Мушка понизил

речь равно шепнул Эсфирь Марковне:

— Девке-то в настоящее время слобода. Антирес быстро для арестанту пропадет. Ево заката-ают, заката-ают!

Эсфирь Марковна как один равно похвально кивнула головой Сидору Мушке. Он помолчал, помялся, посмотрел получай оконные морозные тюли да уже сказал неуверенным равно робким да довольным голосом:

— Я вот… чисто до этого времени да поджидал, на правах магазин-то отворите. Думаю — произнести малограмотный сказать? А ка-а-к никак не сообщить хорошей барыне?

— О, вы, Сидор Иванович, золотисто-золотой человек! — воскликнула Эсфирь Марковна.

Сидор Мушка взялся из-за ручку дверей, пошевелил шапку бери голове, раздражительно покосился нате Моею рывшегося во кассе, равно тихонько сказал:

— Вот… я… доход у нас курицам получи смех! У бабы корытце морозом расщиляло… Новое надо. А купил-то — равным образом ни шиша. Што пишущий эти строки скажу, Шмуклерша, на первых порах вслед за месяцочек бы получку получить?

Эсфирь Марковна обрадованно мотнула головой.

— Кому другому, а Сидору Ивановичу, ой, автор этих строк век готова сделать, на правах возлюбленный хочет!

Сидор Мушка сунул деньга на углубление и, уходя, буркнул:

— До Нового году равно носу отнюдь не покажу. Мы… тоже… целомудрие знаем!

Мося пискливо захохотал. У Эсфирь Марковны затряслись около пуховым платком старые разбухшие груди.

В Морана пришли не без; обыском. блестящая услышала звонок на передней да сообща туканье нате черном ходу. Не попадая перед галтель будто бы растолстевшими за единый вздох досками, от трудом закрыла отверстие, разбудила всех — равным образом пошла отпирать.

В комнатах затренькали жандармские шпоры, застучали тяжелые пимы равно кожаные валеночки городовых. Эсфирь Марковну, Берту равно Лию пышнотелая лиса патрикеевна бабища увела на гостиный двор равным образом основные принципы обыскивать. Эсфирь Марковна стояла бледная да затаившаяся во себе. великолепная равно Лийка отвернулись ото матери да стояли, по образу двум низкорослые рябинки у плетня. В соседней комнате обыскивали Моею.

Берту равным образом Лию лиса бабец бегло привела ко Мосе да встала у дверей; Эсфирь Марковна переходила с комнаты во комнату вместе с жандармами, равно подле ней обыскивали, роясь во белье, на книгах, на мебели, из-за обоями, оглядывали полы, припадая для ним ушами равным образом слушая, отыскивая люки, лазили со встоячую на дымоходы, открывали, обжигаясь, печные дверки, отдушины.

В магазине навалили груды шляпных картонок да коробок нате прилавок, а после вытряхивали шляпы во одно луг возьми разостланную в соответствии с полу бумагу. Эсфирь Марковна видела, на правах городовые совали во карманы ленточки, а ленточки выпускали с карманов розовые, голубые равно черные уши. Страусовые перья дрожали для шляпах, в качестве кого на живом птичьем хвосте, а брошенные для пол, они были, по образу кивера конницы.

Из магазина уходили, досадуя равным образом затаенно стыдясь погрома, подчеркнуто супя брови. Сидор Мушка не фунт изюма протащил кожаные катанки мимо Эсфирь Марковны да никак не поглядел бери нее, невыгодный узнавая.

Часы бездна однажды били: Эсфирь Марковна сбилась со счета. Обыскали комнаты равным образом перешли получи и распишись кухню. Два городовых трудно, необдуманно открывали тяжелое, захоженное, сросшееся.с полом творило во подвал.

Творило грохнулось что до пол, и, мнимый вытряхивали киса из-под пшеничной муки, прах поднялась часто равным образом бездарно по-над люком. Долго равным образом ревностно осматривали, выстукивали.

Рассвет колотился на окна розовыми льдинками.

— Кажется, все? — вздохнул облегченно жандармский ремонтер да закурил, щелкая серебряным портсигаром из рубином. — Сени обысканы?

— Так точно!

А Сидор Мушка поуже выкидывал с чулана картонки равно коробки.

— Чуланчик, ваше благородие!

Все повернулись ко чулану равным образом ждали. В узкие двери, в духе дымок с трубы, шла густая, надсадная пыль.

— Стой! Стой! — приказал жандармский офицер. — Не пыли так! Ты чисто улицу подметаешь!

Эсфирь Марковна замерла. Сердце пессимистически заныло, равным образом глазищи сузились, замигали, в качестве кого разнос во догоревшем ночнике. Сидор Мушка посторонился. В каморка с омерзением прошел жандармский офицер, закрывая грызло платком. За ним вошло двойка жандарма.

Эсфирь Марковна скопидомно слушала, привалясь для стенке чулана. Стучали по отношению пол. Разворашивали падавшие картонки равно чихали надо дрожавшей свечой. А попозже штабист со несерьезно сказал вполголоса:

— Жидовская опрятность! Тут неграмотный живут планирование двести!

Еще раздалось до некоторой степени ударов в рассуждении пол, об стены. Эсфирь Марковна прижалась щекой ко холодной переборке да одним глазом глядела от пергола возьми запылавшее розовой дрожью окошечко на комнате Моей.

Офицер выскочил с чулана равным образом густо обтер цедильня платком. С презрением да гадливостью дьявол сказал Эсфирь Марковне:

— Какая у вам отвратительная грязь! Неужели воспрещается обитать чище? Ведь сие но свалка!

Эсфирь Марковна удивленно, непонимающе, покладисто хитря, ответила:

— Ой! И аюшки? а вас хотите через чуланчика? Какая особенная гразь?

В столовой составлялся протокол.

Эсфирь Марковна малограмотный подымала успокоенных мигалки в Берту, Лию да Моею, со спокойной совестью отвечала сверху задаваемые вопросы равным образом приветливо улыбалась получай шутки офицера. яркая равным образом антилопа сидели бледными черными арапчатами.

Моея жевал взрослые красные цедильня да виляюще глядел в соответствии с своему огромному носу бери офицера.

Отскрипели соответственно снегу жандармы равно городовые. Эсфирь Марковна села из-за столик да отвалилась получай спинку стула. Глаза смеялись да слезились. Мося хоть куда ходил в соответствии с столовой. великолепная равным образом Лийка возились у печки, прижимаясь для ней зазябнувшими животами.

Эсфирь Марковна отсчитала для себя восемь прозвеневших на махало комнате ударов часов да озабоченно сказала:

— Берточка! Надо типографию паивать чаем.

Мося побежал на чулан, открыл творило да позвал:

— Товарищи, ваша сестра далеко не умерли до сего поры после ото штраха? Ваня Галочкин засмеялся во темноте:

— Умерли безвыгодный умерли, а сухожилие трясутся. Ахум! Зажигай светильню! Пронесло!

Они по сию пору поднялись для отверстию. Мося хватал на полутемноте цыпки равно пожимал.

— Очень равным образом ахти аж здорово, — вздохнул Бобров, — хотя как видно ли они ушли далеко?

— А что такое? они, по-твоему, для завалинке сидят? — шутил Ваня Галочкин.

В голосе Боброва было беспокойство, испуг да отчаяние.

А Ахумьянц беспричинно задыхающимся голосом закричал:

— Братцы! Дайте ми нонче покурить! Ваня Галочкин свистнул. Мося сказал:

— Гут, гут, гут!

В девять часов получи двери «Венского шика» спирт вывесил объявление:

МАГАЗИН ЗАКРЫТ НА ПАРУ ДНЕЙ.

Глава седьмая [ поправлять ]

Алеша проезжал получи сером жеребце мимо «Венского шика», придерживал пристяжная да глядел бери окно. Лиля века ранее придвинула табльдот в былое место. Она выходила равно получай углу садилась на лакированную пролетку либо на розвальни из холодный спинкой. Алеша трогал лошадь. Серый лошадь уносил изо города на поле. Там антилопа вынимала из-под кофточки, ради корсажа, изо штанишек, от подпухшего живота листки — равным образом симпатия рассовывал их объединение карманам, лещадь сиденье, лещадь ножной коврик.

Серый панич скакал сообразно большаку. Проезжали деревнями, селами, усадьбами. Опускали вожжи равным образом как бы бы дремали на легком покачивании. А следом мерин неб четырьмя быстроногими верстами противоположно во город. Алек замолчите высаживал Лию рядом с «Венского шика» равным образом черепашьим ходом ехал домой, давая остынуть запотевшем мыльными клубами серому жеребцу.

Встречались нате бульваре, во театре, бери Прогонной улице. Она сообразно делу выходила днем, не без; картонками на руках, уходила на далекие предместья, ехала бери конке — возлюбленный поджидал да помогал говорить картонки. В укромных местах Алеша разглядывал картонки равным образом выбирал листки равным образом газеты, бойко перекладывая во кошель иначе завертывая во бумагу равным образом перевязывая заготовленной ленточкой.

— Лия! Достаточно ли твоя милость осторожна? — неуверенно спрашивал Алеша.

— Тебя потребно узнать об этом!

— Я собаку съел получай конспирации, — горделиво сердился он. — Зелюк вынужден хранить людей. А чтобы него люди, что камни в мостовой. Выбоины будут держи дороге, другими такими но камнями заделают — равным образом снова лошади стучат копытами.

— О! Ты неграмотный знаешь Зелюка! Он хитрее всех людей для свете!

— Будто так! Уж одно то, зачем Зелюк приносит прокламации тебе, девушке, ошибка. Ты случаем попадешься, твоя милость невыгодный знаешь, какими дьявольскими способами да ловкостью обладают жандармы. Они у тебя вытянут такие признания, в чем дело? твоя милость самочки удивишься, нет-нет да и в дальнейшем что касается них тебе скажут.

— Алешка! — засмеялась Лия, — ты, пишущий эти строки вижу, начинаешь трусить?

— Какие твоя милость говоришь глупости! — нелюбезно прервал он.

— Так помни — девушки забористей мужчин. Найдут прокламации, газету? Не-е-т, они далеко не узнают. Я неграмотный выдам Зелюка, пусть меня разрезают получи и распишись ленточки.

— Неужели ты, Лия, круглым счетом убеждена?.. — некто запнулся.

— В чем?

— Ну… на революции.

антилопа муторно равным образом хищно взглянула получай задумавшегося Алешу.

— А ты? А ты?

Раздумчиво, борис на себя сомнения, Алеша воскликнул:

— Я… да… О, я-то, конечно!

И ему следственно имей совесть лжи. Он взял возьми ладошка ее маленькую руку, дохнул бери нее и, закачавшись, проговорил:

— Нет… ваш покорнейший слуга вру… ваш покорный слуга невыгодный всегда… автор этих строк устаю верить. Трудно, трудно… Рабочий род еще… дикий. Интеллигенция боится выпустить заряд изо ружья. Какая литоринх туточки революция! Интеллигенции защищать зубочистками. Мужики — те расселись возьми тысячи верст. Одной деревне впредь до разный состояние нет. Тысячи-то, тысячи-то верст мужицкой России размежевать одной идеей? Не-ет! Это чу-у-до!

Они молчаливо пошли.

Вдруг симпатия стиснула руку Алеши, зло впилась на него глазами да едко, отчаянно, целуйся бросила:

— Ты можешь равным образом малограмотный сталкиваться с лица ко лицу со мной! В нежели дело? Тебе понравилась москвитянка беленькая девушка? Она умеет выгодно отличается любить? О, ваш покорнейший слуга поняла: твоя милость хочешь перестать Лию! Сделай такую милость! Лиля никак не пойдет тебя умолять О любви! Моя мамаша ми весть аж целый ряд однажды говорила: «Лиечка, русские только лишь играют еврейками!» Тебе безотрадно из Лией… Лийка умеет свершать лишь шляпы равно целоваться! антилопа беда всего ничего знает!

— Вздор, вздор, вздор! — засмеялся он. — Любят, Лиечка, нешто вслед за то, в чем дело? гоминидэ бездна знают? Ах, какая твоя милость чудачка! Дай, дай ми твои губы! — передразнил симпатия глас Лии.

Она отодвинулась.

Алеша наклонился для губам. Лиля откинула голову, закрыла зевало ладошкой кверху.

Он со шутки ради прижался ко ладошке. Алеша провожал ее до самого «Венского шика».

— Тебе возбраняется вкруг себя взирать очами получи и распишись других женщин! — без дураков шептала Лия, прощаясь. — Я тебя съем! И… обгложу косточка!

Он уходил, унося равным образом оставляя во ушах беззаботный равным образом несдержанный гордая усмешка любви.

Пришел повязка Зелюка, пришел шмон во «Венском шике», Лиля нерадостно села на санки… Серый мерин выкинул комья снега, швырнул единаче да начал пылить серебряной порошей да пылил, непостоянно никак не выскочили путем Зеленый Луг ко Чарыме бери укатанную дорогу. Она вынула листки из-под шубки да сунула Алеше. Он удивился.

— Опять листки?

— Ну да, — мало ответила Лия. — Ты ась? но думаешь: Зелюк очень-таки всегда понимает. Зелюк сидит на тюрьме, ну, где-то на нежели дело? Его товарищи поживают себя во городе.

— Молодец Зелюк! — вырвалось у него. — Какой спирт молодец!

— Моя мамаша жуть сердита-таки получи Зелюка, — продолжала Лия, — возлюбленная круглым счетом испугалась, в такой мере испугалась обыска! Всю воробьиная ночь искали…

— Дур-ра-ки! блестящая далеко не плачет? Лиля засмеялась.

— И который а Берточка склифосовский плакать? Зелюк будто бери всю живот достаточно отсиживать во тюрьме? О, его быстро выпустят! У него на хазе шиш малограмотный было.

— Откуда твоя милость знаешь?

— Не таковский Зелюк Афонька, владеть у себя в ночное время чего-нибудь.

Алеша со восторгом обнял Лию.

— И твоя милость у меня молодец! Но на правах ловко, как бы увертливо ваша сестра проводите свою старенькую мать!

Лиля спрятала во брыжи хитрившие равно смеявшиеся на меху глаза.

— И ни ложки отсутствует ловкого. Мамаше неграмотный нужно голосить около старые приманка годы в Берточку равным образом Лиечку.

Он привозил до хаты листки равным образом газеты равно прятал их на потайные ящики на столе, во зеркалах, во диванах. К нему приходили студенты равно разносили листки соответственно городу, во неодинаковые кеды, отсылали вслед место равным образом расклеивали на ночь.

Сидор Мушка видел, наравне выходила антилопа ко поджидавшему Алеше, равным образом ухмылялся да бормотал весело:

— Дело получи мази! Ягоде неграмотный устоять!

блестящая да Мося нередко дежурили у отверстия из-за Лию. Эсфирь Марковна брюзгливо говорила:

— Лиечка, ми кажется, тутовник неграмотный решительно конспирация? Но симпатия отводила тараньки на сторону, багровела, как бы рюмка уэлси не без; китайскими яблоками, да сердилась:

— Но зачем ми никак не испражниться от товарищем Ухановым во театр? Разве ваш покорнейший слуга плохо работаю? И что ли плохо работает друг Уханов?

В театре они сидели на укромно-темных местах, горя близостью. Волосы Лии касались его щеки, равно некто сторожко ловил ртом темную прядь. В перерыве возлюбленная висела держи руке Алеши, семеня ножками после его широкими ;| шагами. Ему улыбались знакомые прекрасный пол равным образом девушки. Он кое-когда оставлял Лию и, переходя по-другому фойе, подходил для ним, расшаркивался, целовал шуршалки да делал круг, заглядывая получи и распишись сверкавшую острыми глазами Лию. Она бледнела да как возьми вулкане шевелилась бери бархатном диване.

— А видишь равным образом я! — припеваючи садился Алеша рядом. — Отделался. Нельзя было. Давно безвыгодный встречались.

Лиля никак не отвечала, но, жадно раскрыв мелкие, наравне речной жемчуг, зубы, симпатия втайне щипала его руку, вонзала колючие ногти равным образом грозно придвигалась так сказать разгоревшимся получи ветру пламенем глаз.

Алеша потирал болевшее полоса да смеялся:

— Ты кошка! Настоящая кошка!

На ночных улицах в дальнейшем театра возлюбленная кричала для него, рассыпая ничтожный мелис слов обидных да резких, отталкивала — равным образом аллегро шла к себе одна.

антилопа дежурила по утра у люка равным образом плакала по-под хриплое респирация Боброва равным образом четкие трескучие ударики шрифта на верстатку.

Приходили новые встречи получи и распишись тех но вечерних улицах, в бульварах, во скверах. В осенние вечера через частое цедилка струил сонный Дождь, сидели наездом подо развернутым зонтом держи бульваре. Лийка дрожала с холода и, остервенело ластясь, шептала:

— Мигий! Мигий! Мигий!

У него подсыхали губы, опьянело грабки искали груди, брюшко да тянули ко себе.

— Лиечка! — задыхался Алеша равным образом отнюдь не договаривал, равным образом зенки видели нагое смуглое пикния Лии.

Доцветала ржица второго лета, во вкусе отставляли во «Венском шике» мензула через окна да навешивали темную занавеску. Серый конь ускакал соответственно большаку следовать подгородное хуторок Верею да задохся вот ржах, роняя легкую пену усталости держи желтую криулину дороги. Жеребец шел утицей сообразно большаку, остановился — равным образом против всякого чаяния свернул нате золотисто-желтый проселок. Алеша подергал вожжами, а Лийка вгляделась во зыбившую лещадь ветром спину ржаных полей равным образом измученно сказала:

— А со временем куда красиво! Поедем туда! Брось вожжи!

Жеребец шел медленный в области узенькому рубчику проселка, а железный конь пролетки катились за глубоким колеям да осыпали ради лицом ничтожный хрумкающий камень. Пролетка наклонялась во глубоких колеях набок.

— Но твоя милость посмотри, какая умная лошадь, — говорила Лия, — симпатия выбирает дорогу… идет, как бы за половичку!

Ржаные полина спустились со пригорка да разорвались зеленой неширокой низиной луговины, а засим подымались бери горку снова поля, шатавшиеся с стороны на сторону высокими колосьями.

— Лиечка, пишущий сии строки забрались далеко, — сказал он, — впредь до Вереи хорэ версты три. А подалее Семигородние леса. Не вильнуть ли назад?

— Нет, нет, моя особа устала сидеть. У меня устала спина. Давай тутовник отдохнем. Пусти битюг держи луг — пущай симпатия покормится. Трава густая, вкусная. А наш брат пройдемся.

Алеша огляделся вокруг. антилопа на тревоге вытянулась.

— Луг снова невыгодный кошенный, — сказал он, — могут изведать мужики. Да, никого, можно! Луг верейских мужиков. Они — богачи! Можно немножко да потравить.

Они вышли с экипажа равным образом пустили вьючная на ложбину. Жеребец потянулся для траве. Мотая головой равным образом звякая уздечкой, спирт стал ненасытно терзать скрипевшую для зубах траву. Вечереющее небосклон пискляво плыло надо головами. По дуге ржаных полей припек скатывалось во кужлявые темно-синие глыбы облаков. Нижней своей гранью феб задевало после рожь, — равным образом вдалеке колосья багровели, по образу тысячи зажженных свечей не без; колеблемым пламенем.

— Алеша, — слегка прошептала Лия, — так сказать волоснец согласен в нас… катится вместе с горки,., плещется… пусть даже страшно.

Алеша солидно вздохнул да молодо, пылко выкрикнул. Голос полетел объединение ветру, встречь колосьям, закружился возле них, конь вздрогнул равно перестал издирать траву.

Она поморщилась равно разгневанно дернула его вслед рубашку:

— Не кричи! Вечером паче барабанить тише.

Они сели нате узкую межу. Рожь изгибалась по-над межой равным образом звенела тишайшим неумолкаемым звоном, как бы изо каждого колоса дул безболезненный ветер, равно усики колосьев терлись дружище в отношении друга, шуршали…

Солнце спустилось частью во облака огромным малиновым куполом. И шел с него малинный резкий сияние равным образом скользил соответственно спинам полей дрожащими, переливающимися вуалями. Купол с расстановкой погружался во облака, темнел, густел, израстал… И видишь малый коврига содержание постоял получи и распишись облаках — равно потонул, опустился получай золотых цепях лучей на раздавшиеся облака. Тогда облака равно тутовник да в дальнейшем вспыхнули: как выросли кругом клумбы, так сказать снова больше поднялась хрустальная верхушка неба равным образом раскрылась бесконечная парник вместе с грядами причудливых цветов равным образом деревьев.

Невидимая из-за рожью, заржала лошадь. Алеша поднялся равно посмотрел для нее.

антилопа лежала получай спине со пригнутым колосом на зубах равно легко проводила пальцем объединение гладкому стеблю.

На небе истекали последним багрянцем блекнувшие цветы, равным образом облака стали тусклыми, хмуревшими сверх солнца.

Он сел. И моментально обозначился на его глазах круглый, жирный утроба Лии около белым платьем, а ото живота шла для ногам опавшая строение посредь ног, равно кромочка платья загнулась у коленка. Он горестно да прискорбно раскрыл уста да поцеловал белое пятнышко колена. антилопа вздрогнула, выпустила колос с рта, приняла цедилка Алеши да сдавила дрожащими руками его шею…

— Лиечка! Лиечка! — адски шептал Алеша. — Я неграмотный буду, автор этих строк малограмотный буду!

Лиля села получи и распишись меже, закрыла харя руками да вперегиб наклонилась ко коленям. Он глядел на землю равным образом обрывал задумчивую траву, вырывая колосья от землей равно складывал рядом.

Сумерки остывали равно низили облака. Земля похолодела равным образом отсырела легкой паутиной свежести.

Он конфузливо обнял Лию. Она поежилась да далеко не отняла руки. Тогда дьявол приподнял насильно ее голову, заглянул во сухие, настороженные, обиженные глаза — равным образом ждал ответа. Она застыдилась. На щеках зажглись двуха красных лоскуточка румянца равно поползли ожогами соответственно всему лицу.

— Ты… ты, — нетуго зашептала она. Он со страхом затих равно задохнулся.

— Нехороший., гадкий…

И заново покраснела. Алеша солнечно засмеялся, поднял Лию вместе с земли, отряхал платье, разворачивал складки, а симпатия шаловливо навила в перст вихор его ворса равным образом разборчиво дергала.

Жеребец застоялся. Он шел крупной вскачь посвежевшими равно уставшими двигаться ржаными полями. Алеша несгибаемо держал вожжи.

В Верее кричали вдогонку:

— Девку-то безвыгодный оброни! Изломаешь девку-то!

Она одной рукой держалась после сиденье, придерживая видоизмененный шляпу, равным образом наклонялась на первых порах затаившейся грудью против шумевшему на ушах да скакавшему серым жеребцом ветру. За Вереей Алеша дал передышку жеребцу, опустил вожжи, раскрыл рот, а Лиля бойко сунула руку в его цедилка равным образом неслышно сказала:

— Молчи! Ничего малограмотный говори. Скорее домой!

И возлюбленная хозяйка потянулась для вожжам. Жеребец вторично уходите крепкой рысью. Алеша следил вслед ходом лошади да бегло взглядывал держи Лию, косясь из-под ресниц. Она раздосадованно равным образом нечаянно возмущенно закричала:

— Не смотри, неграмотный погоди для меня!

И засторонилась через него. Он безответно да не проронив звука управлял лошадью, напружив вожжи.

Пока невыгодный сжали рожь, они ездили на знакомую низину, получай знакомую межу. Й весь повторялся бал доцветавшей ржи.

В Емкипур богомольная Эсфирь Марковна ходила на синагогу вместе с Бертой. Мося со Лией дежурили дома. Лиля заплакала равным образом сказала Мосе:

— Мося, у меня хорош ребеночек!

Мося засунул во революционный бункер пиджачка крупный палец, нахохлился да встревоженно забегал глазами соответственно ее фигуре.

— Ну! И наравне в такой мере можно! — закричал Мося. — И к чему было-таки делать? Ой, безграмотный говорите значительнее мине ничего! Я совершенно понял зараз!

Он убежал во кладовая и, беспокойно дыша по-над люком, несмешно закачался держи корточках.

Эсфирь Марковна вернулась изо синагоги. Лиля лежала в кровати, закрыв голову подушкой. Она слышала, в духе говорил быстро, захлебываясь, Мося во столовой. Лиля вздрагивала подина подушкой равным образом нерушимо жмурила хотевшие визжать глаза.

Укоризненно сказала Эсфирь Марковна, приподымая подушку:

— Лиечка, нам полноте хоть головой об стену бейся без участия тебя…

Лиля потянула подушку для себя равно далеко не отвечала. Эсфирь Марковна бесшумно погладила ее объединение спине, а великолепная села получай кровать. И Лии показалось, как бы стрефил да единомышленница ласкали набухшего во животе ребенка. Она затеплела, вспыхнула бурным равно клокочущим жаром внутри, прижалась для матери, а яркая приветливо навалилась грудями нате спину.

Утром Эсфирь Марковна сказала Мосе, при случае открывали «Венский шик»:

— Зелюк ахти равным образом адски непродуманный человек!

— О, какой-нибудь незначимый лицо Зелюк! — раздраженно воскликнул Мося.

И дьявол нерадостно затих на магазине.

Лиля работала у окна да шепталась не без; сестрой. Эсфирь Марковна неоднократно заходила следовать занавесочку да рачительно спрашивала Лию:

— Деточка, тебе безграмотный нужно полежать? Берточка сделает работу равным образом ради тебя!

И Эсфирь Марковна обшаривала круглевший мамон Лии. Та нерешительно косилась бери отверстие да приваливалась для столу, розовея алыми лентами, лежавшими сверху стуле во кучке других лент.

И поначалу Алеша приходил ко своему отцу Глебу Ивановичу.

В Покров котелок всякий годик справлял дата начала прадедушкиной фирмы «Уханов равно К°». Нищих между тем кормили пирогами на нижнем этаже у конюхов равно выдавали нищим до медному пятачку. Вечером у Глеба Ивановича ужинали. Приезжал губернатор. Перед приездом губернатора по части парадной лестнице настилали великоватый ковер. Губернатор шел соответственно мягкой лестнице, не фунт изюма топая сообразно губернаторскому ковру равно беря Глеба Ивановича около руку. Губернатор бывал недолговременно равным образом уезжал. Пролетка губернатора откатывалась через парадного, любимец богов Иванович кланялся вслед, подымался разжевывая слова ко гостям равно делал признак прислуге. Губернаторский ковром закатывали на большое мельничное кульбит да убирали на кладовую.

Гости перед утро расходились сообразно узенькой тряпитча-той пестрой дорожке.

— Глебка — скот! — кричал ущемленный мукомол Гришин. — Губернаторский подлиза!

— По дерюге… таково сообразно дерюге… да мы вместе с тобой равным образом по мнению дерюге… нам равно согласно дерюге сойдет! — рычал пароходчик Вара-кин. — А лишь зазорно, зазорно, Глебушка истинно аристократия Иванович, свое общество ни нет слов аюшки? ставить. К-к-крысе канцелярской устав чином… а нам… тфу-с!

любимец богов Иванович посмеивался равно так сказать отнюдь не слышал, радостно кланяясь уходившим гостям.

— Не при-ду-у боле! — ревел полицейместер Дробышевский, приезжавший ко ужину в дальнейшем отъезда губернатора, — наш брат посмо-о-трим, кто-о кого-о и… кому-у!

Глебка Иванович был радостен да весел на оный многоговорящий на столетней фирмы день…

Алеше, на правах вошел симпатия ни свет ни заря ко отцу, Глебушка Иванович заулыбался равным образом загудел:

— Как же-с, что же-с, приготовил, сынок, приготовил маленькую дачку.

Глебка Иванович сунул на кармашек сыну перевязанную ниточкой пачку кредитных билетов.

— На разгулку равно хватит! С умом равным образом из малыми деньгами дозволительно барство задать! Большие копейка самоуправно наживай. Хорошо тому жить, у кого бабуня ворожит.

Алеша вгляделся во веселое, вроде налитое вишневкой рожа отца, гладкое, глянцевое. Борода у Глеба Ивановича росла касательно три волосинки, да симпатия брился. Алеша заметил балдежный рана бери подбородке, подумал в отношении порезе, хотел спросить, а язычок выговорил:

— Я малограмотный затем, папа. Ты… ввек далеко не догадаешься… Глебка Иванович перестал улыбаться.

— А? Что такое?

— Мне… необходимо… жениться.

Он сказал равно усмехнулся смущенно. Отец нахмурился.

— Так… так… так…

любимец богов Иванович заложил пакши назад, встал из первых рук пизда сыном равно развел, наконец, руками.

— Ну, поистине удивил!

Глебка Иванович прошелся в области кабинету да держи ходу, раздражаясь равно с сердечным замиранием равно волнуя Алешу, иронично да с подковыркой спрашивал:

— А малограмотный раненько? А жену твоя милость прокормить можешь? Аль равно не без; женой получи и распишись отцовские харчи? А может, приданого кучу берешь? А вено намерен проживать! А идеже твоя милость откопал такое… эту самую… необходимую… невесту! А учиться — отнюдь не учишься! А кобелить, кобелить, кобе-лить, видно, тово… этого… мастеровщинка?

— Папа, у меня при помощи полгода хорош ребенок, — ответственно сказал Алеша.

Глебушка Иванович встал следовать крупный дубовый княжение равным образом тяжело захохотал:

— Хо-хо! Ха-ха! Внучонок, в такой мере сказать! Нежданной-негаданной! Хоро-о-шенькое происшествие! Для юби-лея-с! Ты… ты…

любимец богов Иванович взревел, беснуясь…

— Ты… вислоухий! Ты… твоя милость делом неграмотный занимаешься, стрекозой прыгаешь! А еще… туда! Нехитрое ремесло ребят делать! Тебя… тебя ахать некому на двадцать число годов, побродяжка лакированная!

Алеша сжал домашние маленькие кулаки, задергало то и дело равным образом хоть головой об стену бейся поганый глаз, повело пасть во сторону, равно спирт побледнел белее глянцевитой упругой сорочки у Глеба Ивановича, надувшейся сверху широкой прыщики пазухой.

— Кто она? — рявкнул Глебка Иванович. — Где ухановские монета безграмотный плакали! На воспитательный… возьми родины… равно получай прочее… Гривенник получай крестильную рубаху, семитка бери крест! Четвертной потаскушке!..

Алеша повернулся равно езжай для дверям. Глебка Иванович прыгнул, схватил его следовать закорки да заревел по-над ухом:

— Ст-о-о-о-й! Отцу спину казать?

Алеша задрожал, скинул не без; плеч отцовские руки, оттолкнул Глеба Ивановича здорово равным образом злобно толчком во душа да вышел.

Манишка у Глеба Ивановича продавилась да сломалась, вывалилась получи и распишись настил запонка равно покатилась. Глебка Иванович ошарашенно забегал за кабинету, пиная кресла, стулья, швыряя со стола ручки, карандаши, книги. Отбегав, Глебушка Иванович зазвонил во внушительный дуролом колоколец. Вошла косушка на белом передничке горничная.

— Это что? Это что? — кричал любимец богов Иванович, тыча на манишку равным образом скидывая обшлага. — Перекрахмалили? Ломается? Досмотреть некому? Во-о-н, дармоеды!

И любимец богов Иванович со всей принудительным путем грохнул что до паркет медным колокольчиком. Горничная вскрикнула да убежала. Глебка Иванович кричал на анфиладу комнат:

— Эй! Вы! Кто-о там? Позвать Алексея Глебыча! За Алешею прибежала горничная, экономка, белоголовый лакей, повар.

Он категорично да следовательно ответил в зов:

— Так равным образом скажите: Алексейка Глебыч для Глебу Ивановичу исходить безвыгодный намерен.

Слуги делали испуганные лица да шептали Глебу Ивановичу:

— Не нашли-с! Дома нет-с! любимец богов Иванович понял.

— Так! Так! Видно, самому сыскивать пора! Глебушка Иванович ворвался ко сыну на комнату. Алеша гулко равным образом возмущенно взвизгнул:

— Не смей, малограмотный смей ко ми на комнату пронизывать без участия стука! Что тебе ото меня надо?

Глебка Иванович лепетал во негодовании:

— Ты… твоя милость прислуги… прислуги невыгодный постеснялся… обхамить отца! Я… автор этих строк тебя заставлю… высечь!

Алеша стукнул до столу кулаком, взъерошил получи и распишись го-лове грива равно гаркнул по-родительски хмельно да бесшабашно:

— Это окаянный знает в чем дело? такое! Ты пьян, отец!

Глебушка Иванович против всякого чаяния опомнился, подошел вплоть ко сыну. Алеша никак не отодвинулся. И они глядели побратанец получай друга прямыми, острыми, взбешенными глазами. Глебушка Иванович сказал:

— Петух! Кто она? Откупиться можно? Честность заела?

И выходец изнеможденно ответил:

— Папа, автор люблю ее. Она — еврейка. Шляпница… любимец богов Иванович осел, сморщился, покачал головой и, решительно подумав, вместе с расстановкой, по правилам вынимая фразы извнутри, протянул:

— Жидовке невесткой моей безграмотный бывать. Ежели безрассудство с головы звоном невыгодный выйдет, подите изо дому!

Сын усмехнулся да нагло пошутил:

— И внучат отнюдь не примешь? Ну в такой мере во автор тебе скажу — сие обязанности решенное. Жену мою зовут Лия.

Глебка Иванович всплошь да раздраженно плюнул.

— Я через тебя ухожу. Не хочешь держать сына на дому, родом найдет себя квартиру, комнату, собачью будку, а Лию невыгодный оставит.

— Помни! — грозно вставил Глебушка Иванович. — С голоду будешь подыхать… рейтузы свалятся… гроши малограмотный дам. У меня равным образом труд решенное.

Алеша как-нибудь махнул рукой.

— Мне околесица никак не надо. Я даже если могу возвернуть тебе твой праздничный подарок. На вот, возьми! У тебя деньжата ко деньгам, а у меня ничего.

любимец богов Иванович попятился да надменно оглядел сына.

— Кошачьих подарков мы невыгодный делаю, сынок! Деньги сие твои. А токмо деньжата последние. Не упрашивай меня, никак не прибеднивайся — далеко не склифосовский по-твоему. Помирать будешь — получи погребение безграмотный приду. И твоя милость нате мои безграмотный ходи.

Сын отвернулся, швырнул, неграмотный глядя, денежки во угол.

любимец богов Иванович встал на дверях, поймал краткий будто в воду опущенный зырк Алеши, гнавший отца с комнаты, равно держи прощанье спросил:

— Алексей! У тебя штифты заблудились. Не ругнуться матом ли вслед за доктором?

Алеша сморщил фрукт да лениво бросил:

— Ты, пожалуй, пока что число отсчетов ми из-за доктора подашь! любимец богов Иванович единаче однова покачал головой:

— Так, так… Запомни для всю жизнь: нас батюшка вслед поленницу дров учил у дьячка, а автор присутствие отце далеко не курили по язык без костей годов, базарить отнюдь не умели рядом отце… А ты… а ты!

— Прощай, папа, — без труда да от души сказал Алеша, — однако выяснено… Говорить нам никак не об чем. Готовься наверное для юбилею.

— Дур-р-рак!

И Глебка Иванович рванул дверями.

Глава восьмая [ руководить ]

Наума Соломоновича Калгута взяли что-то около внезапно, в чем дело? дьявол далеко не успел выколупнуть изо зубов ватки, невыгодный успел досверлить многие дупла, а перед временными пломбами понуро да растерянно заныли зубы…

Накануне, ночью, Наумка Соломонович, удивленно поводя плечами, страстно говорил у себя на кабинете:

— И благодаря чего ваш покорный слуга принуждён давать ответ следовать мою тетеньку? Ну равно пущай у меня снимут полы, пусть получай кусочки разрывают шпалеры… Пускай открывают равным образом мою чрево равно посмотрят пущай мое сердце! Я целиком нисколько отнюдь не знаю… И во нежели дело? Я знаю всего-навсего свое зубоврачевание! И мы никак не тот или другой бяка мастер, в качестве кого Шнейвес, что лечит щебенка старым способом! Ваше благородие, неужто у вы важнейший зубище плохо сидит в своей шейка?

Жандармский офицерик не говоря ни слова улыбался да прищуривал глаза.

— И скажите ми настоящую правду зараз! Я прошу вы бредить откровенно!

Офицер чопорно наморщился.

— Господин Калгут! Не мешайте нам! И прекратите пустую болтовню!

— Ну автор этих строк буду молчать. И почто а такое?

— Ни слова! — крикнул офицер.

утешающий Соломонович оскорбленно замолчал. Долго делали обыск, водя вслед за на вывеску с комнаты на комнату Наума Соломоновича. Укрывали на усах улыбки сверху тоненькие волосатые ножки Наума Соломоновича, выглядывавшие из-под длинной ночной рубашки.

Наумка Соломонович бесшумно дрожал да вздыхал, прикладывая растопырки для сердцу.

— Надо понудить прифрантиться эту макаку! — шепнул гевальдигер приставу равным образом фыркнул.

Пристав ответил глухим смехом:

— Наденьте штаны!

Наумка Соломонович беспомощно огляделся.

— Где у вы штаны?

Наумка Соломонович задумался, мнимый припоминая, идеже симпатия оставил штаны. Он вспомнил, заторопился, закричал:

— В шпальной! В шпальной!

— Федышкин, принеси! — сказал пристав.

утешающий Соломонович души натягивал штаны, вздрагивая ото холода равным образом беспокойства.

Обыск шел на последней комнате, а Науму Соломоновичу казалось, который шухер всего лишь зачем начали, равным образом единаче долго-долго будут править его вслед за собой, а симпатия хорош сотрясаться перед негреющим платьем. Но рано или поздно кончили, равным образом при случае возлюбленный услышал приказание одеваться, Нёма Соломонович закричал:

— Но вследствие чего автор приходится миновать принадлежащий кабинет? Я но говору вы русским языком… И пишущий эти строки же… равно ахти во ссоре от моей тетенькой!

Офицер колюче глядел для суету Наума Соломоновича.

— Хорошо, хорошо. Приготовляйтесь, пожалуйста, для отъезду. Нам не нужно ударяться словопрениями. Кстати, вроде дом вашей тетеньки?

Наумка Соломонович кашлянул да провел, накануне с лица руками.

— Забыли?

Наумка Соломонович оскорбленно бросил:

— Что как видим забыл? И дьявол мы буду разучиваться фамилию моей тетеньки — Эсфирь Марковны Шмуклер?

Офицер возмущенно выслушал.

— Так, так! А вы неизвестна другая… настоящая семейка вашей тетеньки?

Нёма Соломонович хитровато сверкнул глазками.

— Ну, равно нешто у нее питаться другая фамилия? И наравне сие можно?

— Ведите его! — прошипел офицер. — Вы, правитель Калгут, бузовый актер. Не приходилось ли вы вкушать вашей тетеньки Розы Самуиловны Соловей?

Нёма Соломонович дрогнул, а зычно рассмеялся.

— И адски инда много. Когда вам будете на Бердиче-ве, равно на Бобруйске, да во Лодзи, ваша сестра получи и распишись каждом угле встретите такую фамилию. О, на черте очень-таки бесчисленно Соловейчиков!

Офицер презрительно проскрипел недалеко ушица Наума Соломоновича:

— Нам однако известно, владелец Калгут! Извольте шагать вперед! Напрасно вам дурачите нас. Не при-дет-ся!

В ту но Нокс увезли Алешу да Лию. Она подняла сонного ребенка, закрыла его одеяльцем, дала ему на закричавший жевало штучка равным образом села бери извозчика поблизости не без; городовым. Алеша ехал впереди равно вслушивался. От тряской мостовой голопуз надрывно, шибко заплакал. Алеша во муке оглянулся получи крик.

Сзади вился, как бы дым, тоненький, нежный, ниспадающий да махом заходящийся вой ребенка.

Прошел ото Покрова год, когда-когда Алеша разговаривал от Глебом Ивановичем равно глядели они дружище в друга упорными, несдающимися, скрестившимися во бою глазами. Алеша померк от того времени голубыми разливами зеницы равным образом оброс бородой. Лийка носила тяжелую кладь во теплом гнезде материнства, носила ее во восемь утра на «Венский шик» равно во восемь вечера уносила. Жили они бери Желвун-цовской улице, далече с «Венского шика». Выходили каждое утро вместе: возлюбленный бежал по части урокам, возлюбленная шла получай работу на «Венский шик».

Поздно стучался Алеша.

И Лиля понуро говорила:

— А ваш покорнейший слуга видела Серого! Проехал получи нем твой отец. Он мало морщился.

— Как тебе не терпится вспоминать? И приводить на память мне? антилопа смутно вглядывалась между тем во потемневшее ряшка мужа.

В другие, веселые пора Алеша со шутливо вбегал на комнату. В руках были монета из-за уроки.

— Трудовые! Трудовые, Лиечка! И симпатия смеялась его радостью. Он бормотал:

— А знаешь, занятно: ми перестали фигурять городовые… и… далеко не узнают кой-какие знакомые. Ха-ха!

Она отвечала горько:

— Ты беден… равным образом женат сверху жидовке. Алеша целовал жену.

— Милая моя жидовочка! Ты испортила разряд Ухановых.

Алеша задумывался.

— Старика равным образом автор этих строк встречал нате улице. Едет… Видит… Насупится… Я заверну получи какой-либо двор, с намерением проехал. Почему-то отнюдь не тянет быть свидетелем его. Неловко как-то! Крикнет: «Алексей?» Промолчу. Лошади памяти понесут. Ну, пишущий сии строки не без; тобой квиты: твоя еврейская мамаша отнюдь не хочет глядеть меня, муж дорогого стоит Глебка Иванович — тебя.

Она припеваючи равно плутовато хохотала. Он тараторил:

— Но твои родственники Лучше: заработок тебе платят. Работать, работать, Лийка! Раньше эдак невыгодный было. Я живу подина каким-то напором. И весь век похоже другой!

Он гладил немаленький жизнь Лии равно политично стучал в соответствии с нему:

— Эй, кто такой там? Отзовись! Уханенок!

антилопа счастливо сияла усталыми ночами мигалки держи прожелтевшем ото беременности лице равно прижимала его теплую руку для трепетавшему животу.

— Слушай! Слушай!

— Лягается! Он лягается! Шмуклерша, возлюбленный лягается! Лийка шептала:

— Как автор люблю тебя веселого! Мигий! Мигий! Миги й!

Алеша припеваючи да несомненно ладил студенческое дело. Она приносила изо «Венского шика» листки. Он рассовывал их во длинном университетском коридоре, во столовке, на библиотеке. Он скакал за урокам. Забирался нате Зеленый Луг, сверху Числиху, на Ехаловы Кузнецы темными, бельма выкалывающими вечерами, на темные конуры рабочих, вслед за коровинские мельницы, для Никите. Он шептал на полузакрытое сном уши Лии:

— Я устал.

В марте Лиля родила. Сидор Мушка пришел во «Венский шик». Эсфирь Марковна подала Сидору Мушке руку:

— А у меня родилась малец внучка!

Сидор Мушка позитивно покачал головой равно пока что однажды подал руку Эсфирь Марковне.

— Проздравляю! Проздравляю! Слава богу! Пузо-то было из дом. Замучилась баба! Я совершенно да в таком случае поглядывал равным образом мороковал нащет пуза: как, думаю, разродится, малограмотный в таком случае хорошо, неграмотный так да невыгодный совсем?..

Эсфирь Марковна веселилась каждой морщинкой лица:

— О, равным образом окот были аспидски инда легкие! Вот получите и распишитесь вы микроскопичный подарочек, Сидор Иванович!

Сидор Мушка добрел:

— Вокурат кстати: парнишке подметки необходимо подбивать. Так, так! Значит, не без; новорожденным!

Сидор Мушка на раздумчивости помялся, поглядел, помолчал и, робея, спросил:

— Так-то оно так. Все хорошо, значит, обошлось? Теперь всего возьми лапти повысить дитю. А вона вроде не без; таким делом: лже- дите равно русское, примерно равным образом живой, што я, да еврейское, значит, середка получи и распишись половине. А крестить бы лучше. И подпись никак не какая-нибудь: У-ха-но-в. Фамилия русская, конешно, да понятна на человека человеку. Может, по-вашему, равно Шмуклер хорошо, а только лишь во Ра-сее надлежит бы заиметь весь фамилии русские. Чего вслед за тем отличаются как небо и земля непонятные фамилии! Мужик не без; возом едет, вывеску читает, а ему равным образом никак не разгадать вывеску!

Эсфирь Марковна перебила Сидора Мушку:

— Вы думаете — Лиечка никак не понимает-таки да безграмотный думает об своей деточке? Ну? Она по части имячку Муся. Она русская…

— Я насчёт томище равным образом говорю, — неизменно да гладко басил Сидор Мушка, — может, п девчонке равным образом лекарство нерусской гости и звания нет и… кто такой здесь разберет. Дело сие темное. Помещенье одно было еврейское, живот, значит, бабий еврейский… Какая изо себя-то? Не черномазая?

— Ох! Она беленькая, вроде летняя шляпка шалом-ка!

Эсфирь Марковна вместе с рыжим чемоданчиком ходила в Желвунцокскую, носила бабушкину беззаветная внучке. Когда был у себя Алеша, бабушкин чемоданчик далеко не раскрывался, да Эсфирь Марковна, безвыгодный смотря держи Алешу, говорила:

— Ну, наравне ты, Лиечка, поправляешься? Я была у Ромочки Пинуса по части делу — равным образом зашла соответственно дорожке для тебе. Деточка здорова?

Потом, погодя, приходила великолепная со узелком. Алеша кричал:

— Машина! Машина! Как эка умеют делать евреи! Муся! Мусенок! Ты как и будешь круглым счетом работать? А?

антилопа умильно тянулась ко мужу равным образом неугомонно предупреждала:

— Ты напугаешь ее

— Понимаешь, Лиечка, у нее целиком и полностью сознательная мордочка!

Лиля счастливо усмехалась на возражение равно скептически тянула, картавя:

— Ты выдумал. Она уже положительно крошка. Но она, правда, какая-то особенная…

блестящая хохотала. И постоянно трое, наклонясь ко детской коляске головами, ко темным пуговкам мигалки Муси, заливались брызжущим, как бы дождь, смехом.

великолепная уходила домой.

Был короток равным образом голоден спанье у Берты, у Моей, у Эсфирь Марковны на настоящий год. И приходили непробудные сны, тяжелыми ставнями закрывавшие молодые люди равно старые веки.

— Дежурные! — шипел Ваня Галочкин снизу. — На-храпываете? Отчего штуцер безвыгодный у ноги? Товарищи! Я понимаю, трудно, по всем статьям трудно, да перевелся охраны… Гусей требуется заводить…

Крепились равно насторожались, умывались равно бледнели ото страха, ловя забытье. Сон укачивал получи и распишись лукавых качелях. Тело посовывалось, равным образом шуршалки хватались следовать пол. Днем торговали во магазине и, стоя, дремали. Заговаривались. блестящая клала голову возьми вороха лент да засыпала. Лиля толкала ее испуганными толчками, от случая к случаю стучала входная дверца во магазин.

Проходили ночи следовать ночами, со снами бесповоротными, жадными, заплескивающими… И между тем мертвела типография, дежурные. Вскакивали равно обманывали доброжелатель друга. В разморенные душные летние ночи, на правах запертый, закрывался рот, был страшен равно труден да невозможен поединок.

Упала лампадка хуй иконой у генеральши Наседкиной — равным образом далеко не слыхала Берта, равным образом неграмотный слыхал Мося, да малограмотный слыхала Эсфирь Марковна. Берте снилось: вели ее для костер. Она плакала равно отнюдь не давалась. Размахивала руками во чулане. Привязывали для столбу. Зажгли портвейн подножье. Дым кинулся ото ног лещадь платье, пробился возьми грудь. яркая задохлась, закашлялась — равно проснулась, крича.

В квартире громыхали шаги, великолепная вскочила. Теплый да тяжко-густой дымище разъел глаза, шарил лицо, пах, кружился по-под волосами вьюнами, болел во мозгах.

В сие промежуток времени Эсфирь Марковна звонко равным образом безысходно вскрикнула во гомонившей людскими голосами чадной да смрадной темноте комнат:

— Бер-точ-ка

яркая пошатнулась… Руки самочки потянулись для отверстию, шаря доски, закрывали, вкладывали подина плинтус, прижимали…

Мимо чулана прокачался багровый булыч факела равным образом проскочила нагнувшаяся для полу медная шлем пожарного. И Берта, задыхаясь, выкинув просящие цыпки на темноту, полувидя, полуслыша, шла вслед факелом. Ее подхватили какие-то щипанцы равно поволокли… И тогда, заблудившийся во дыму, закричал Бобров на люке равно заколотил во половая принадлежность головой, руками, голосом…

яркая тянула с жадностью да целый век ночной микроклимат бери улице, выдыхала черную гарь покоробленным синим ртом равно далеко не могла взговорить метавшихся во глазах слов. Красные валы пожара перекатывались на комнатах генеральши Наседкиной, хлынули вниз, пролились соответственно стенам — да если на то пошло Моею оттолкнули через дверей магазина городовые. блестящая вспомнила, заплакала да закричала горько равно горько:

— Мамочка! Это я… сие ваш покорнейший слуга погубила! Эсфирь Марковна непримиримо сказала:

— Вое хостэ гемахт, Берточка!

Глава девятая [ возглавлять ]

любимец богов Иванович швырнул получи павел дуролом колоколец и, что шар, закатался объединение кабинету во вечерние клепсидра того нежданного июля, эпизодически сгорел землянка генеральши Наседкиной. Ночью Глебушка Иванович со торчмя протрусил во комнату Алеши, идеже до этого времени стояло в тех а местах, идеже расставил сын, да идеже совершенно отдельный дата обтиралось через пыли да ожидало его возвращения. Глебушка Иванович сел ради стол, сурово осмотрел потолок, стены, раскупоренный незначащий неестественный шкаф, покривился держи резавший свет свечи — равным образом нечаянно положил голову сверху стол. Халат получи спине сморщился. А около халатом так сказать запищал нажатый дверями щенок.

Глебка Иванович загонял рысаков… И безвыездно ездил, ездил… Дожарило, допекло августовское солнце, феб фиолетовое, густое, обжигающее кожу, в духе глину, горячими устами. Прохрусталил замерзающий для камню сентябрь. И октябрь затрясся дождяными паводками надо мокрыми улицами.

Тут всего только Глеба Ивановича допустили во тюрьму.

Алешу вывели на тюремную контору. Глебушка Иванович поцеловал его долгим тяжелым поцелуем — равным образом отвернулся. Он рылся век на кармане, отыскивая платок. Потом неспособно махнул платком получай глаза, засморкался, закашлялся, пискнул.

Сын ничтоже сумняшеся да строго глядел ему на глаза. Глядел равным образом Глебка Иванович. Наконец дьявол бесшумно самую малость сказал, вздыхая равно задыхаясь. В конторе ходил в области ту сторону решетки надзиратель, очень шествуя в агатовый чуждый сострадания пол. Он пытался никак не глядеть, так привычные глазищи видели да злились да скучали.


— Ты почто сказал? — спросил Алеша. любимец богов Иванович тем временем заговорил.

— Насилу упросил. Добивался три месяца. Сын энергично ответил:

— И безвыгодный надлежит было просить. Зачем?

Глебушка Иванович испугался. Надзиратель покряхтел, шаркнул ногой, а нуль отнюдь не сказал. Растерянно помолчав равно потерев лысину, спросил любимец богов Иванович:

— Ты получил посылки? Сын зевнул.

— Да, спасибо.

— Тебе достаточно?

— Вполне, только твоя милость ми пуще невыгодный посылай. Я безграмотный съедаю. А товарищам сии крокодилы после этого неграмотный позволяют передавать. Мне неловко обжираться, в отдельных случаях моих товарищей кормят помоями.

— Тише, тише, — зашептал Глебка Иванович. Надзиратель остановился вслед за решеткой да предупреждающе выкрикнул:

— Говорить позволительно всего-навсего открыто.

Опять наступило молчание, неудобное равно стеснительное. Сын утомленно скользнул взглядом за выщербленному, захоженному арестантскими ногами черному полу да удивленно уставился бери молчавшего отца.

— Да… так… вот, — заторопился Глебка Иванович, — морозы в настоящее время стоят большие. Зима лютеющая… В затонах вымерзает рыба.

Сын вот досада равно сумрачно улыбнулся равным образом полузакрыл глаза. Помолчали.

— А тебе малограмотный холодно? — спросил Глебка Иванович да смешался.

Сын рассерженно да сипло прошипел:

— Поморозня во камере. Как тараканов вымораживают. Начальник тюрьмы преумножает близкие доходы: ворует дрова.

Надзиратель открыл портун после решетку.

— Срок кончился.

Он вызвал с соседней комнаты другого надзирателя да не проронив ни звука указал ему бери Алешу. Глебушка Иванович засуетился, обнял сына, прижался ко нему, держал его да бормотал:

— Я приеду… приеду… Теперь можно…

любимец богов Иванович однажды на неделю гнал рысака для тюрьме. До того возлюбленный туго набивал кошель кредитками, развозил кредитки во небо и земля места — на канцелярии, бери квартиры, во богадельни. Свиданья удлинились. Соглядатаи невыгодный ходили вслед решеткой.

— Алексей! — нерадостно говорил Глебка Иванович, — твоя милость что-то же? Как твоя милость думаешь быть?

Сын добром да безучастно отвечал:

— Сибирь, папа, Сибирь…

— Я хлопочу… Ничего далеко не выходит. С поличным… любимец богов Иванович возмущенно равным образом повышая альт твердил:

— Это она, она… Алексей, Алексей, на правах твоя милость был способным вступить в брак получай такое дело?

Сын задумывался по-над чем-то непонятным да чужим Глебу Ивановичу, теребил бородку равно усмехался.

На масленой любимец богов Иванович приехал на тюрьму веселенький равным образом радостный. Он оскалил золотые зубы, погладил сына согласно спине равным образом выкрикнул:

— Ну! Устроилось! Трудно было, а добился. И никак не минус слез…

Алеша озадаченно стоял пизда отцом.

— Да… девчонку, девчонку, Муську перевез для себе! Живет во твоей комнате. Мать протяжно далеко не соглашалась. Умолил.

Глебка Иванович сиял.

— Что твоя милость говоришь! Ты был у Лии?

— Эге! Сколько раз. Мы не без; ней ничего — сошлись. Отцу равным образом матери соответственно заслугам, а на зачем ребенку сохнуть во тюрьме близ живом дедушке? Девчонка наша… Наша, синеглазая… И родимое пятнышко возьми шейке. У бабушки получай этом месте равно как было родимое пятно. Скоро Муську для матери да для тебе буду возить возьми свиданья.

Сын заволновался.

— Скажи, скажи, в качестве кого Лия? любимец богов Иванович наморщился.

— Что ей делается? Она знала, в чем дело? затевала. Ты… наш брат вместе с ней равно по-родному… невыгодный говорите твоя милость со мной об ней! Сердце у меня неохочее нате нее… Девчонка — сие другое! Я ее так сказать в долг давал, во рост…

Алеша засмеялся.

— А знаешь, папа, ваш покорнейший слуга все же лишь только на тюрьме узнал по отношению типографии. Лиля ми никогда, ни одним одно слово невыгодный проговорилась.

любимец богов Иванович пораженно протянул цыпки пизда собой.

— И ты… да ты… смеешься?

— А что? Ты подумай, папа, какой-либо характер. Самому близкому человеку отнюдь не сказала!

Глебушка Иванович жалостливо покачал головой. Сын при полном параде шептал отцу:

— Папа, такие народище не-по-бе-ди-мы! И Глебка Иванович тут крикнул:

— Ты расплывчатый крот!

Крикнул Глебушка Иванович, на правах кричал во своем кабинете, равным образом скучновато умолк, принизился бери стуле, извинительно развел руками выглянувшему испуганному надзирателю да пофыркал носом.

Как потеплело равно заголубело жаворочное поднебесье весны, любимец богов Иванович начал отвозить Мусю. Девочка кричала равным образом взвизгивала перед сводчатыми потолками, лепетала получи коленях у Алеши, дыбала, теребила следовать бородку, запуская во нее покойник либеральный кулачок. Глебушка Иванович, растопырив руки, открыв рот, стоял близ сына равно безграмотный сводил вместе с девочки раскрытых восторгом влажных глаз.

— Не урони! Не урони! — шептал дьявол во тревоге. Лийка прижимала ко титьки Мусю равным образом мешала ей лепетать.

любимец богов Иванович упорно если на то пошло стоял на сторонке, переступал от шлепанцы держи ногу, скучал, поглядывал получи и распишись часы. Когда наступал срок, симпатия алчно хватал Мусю да уносил ее, плачущую да тянувшуюся для Лие.

В мае любимец богов Иванович привез защитника.

— Ты сие напрасно, папа, — неутешительно сказал сын. — Дело наше ясное.

Глебка Иванович рассердился.

— Ясное! Ясное! Покойник вкушать покойник, а плакальщиков для захоронение нанимают! А про чего?

— Разве так, — меланхолично покоробился Алеша. — Форму хочешь соблюсти?

— Ничего мы безграмотный хочу, беда мое! Для твоей… этой… черной в свой черед нанял говоруна. Ходит звонарь да пишет бумаги.

Глебушка Иванович отчетисто да злобно шепнул:

— В Сибири несладко, мальчишка! Тебе нате третий; десяток идет, а ума у тебя не без; наперсток! Защитник тебе малость расскажет. Слушайся его нет слов всем. Слышишь?

Сын нерасторопно да что словно вкопанный об сосну закрыл глаза. А Глебка Иванович нашептывал, срываясь на электросудорожный хрип:

— Скоро суд… Чего крыла опустил сначала времени? Держи что на витрине выше, Алексейка индивидуальность божий!

Защитник не без; беременным ото бумаг портфелем кружил вспять равным образом первоначально держи рысаках Глеба Ивановича.

Золотел, зеленел запоздалый май. Тюрьму проветривали с старой сырости. Раскрыты были изумительный всех камерах окна. Алеша дневал равным образом ночевал у решетки, жутковато глядючи на чарымские поемные низины. Над низинами вились крикливые белые табуны чаек равным образом клали яйца. Кидались сверху редких прохожих чайки, слетая от гнезда, задевали крыльями, стонали ото страха, вытягивая шеи, да уводили через гнезд. Он вспоминал, как бы на детстве бродил по части низинам вместе с другими мальчиками. Чайки плакали да умоляли, снижались поперед рук, заглядывали на иллюминаторы грустными глазками, били во голову вместе с налета, не без; размаха, провожали накануне города от криками. А они наклонялись для гнездам равно зорили их, жадно, жадно хватая теплые яйца да складывая во корзинки небьющимися рядками. Алеша с убитым видом да подсластить надо вздохнул. Потом разводили нате Чарыме кострище равно во горячей золе пекли яйца. Не съедали яйца равным образом кидались на мету, на великий индиговый гранит держи берегу. А чайки плакали на стороне. Алеша шевелился у решетки равным образом стонал.

На Чарыме ползли деньги волны, а получи и распишись волнах белые льдинки чаек качались, что во колыбели. Он тряс крепкую решетку, да симпатия безграмотный двигалась. Стены держали замурованную решетку каменными неуступающими руками. Решетка холодила ладони. И приходило унылое бессилие. В напруженной маркоташки колотилось дыхание, как бы короткие взмахи крыльев чайки. Он плакал, плакали чайки, плакали старые тюремные стены старой сыростью.

Звонили для обедням июльские теплые колокола, звонили густо, полно, радостно. Трезвонила со перебором колокольная мелкота, плясала, подпрыгивала, увивалась округ больших колоколов. Пели во вышине бессловесные медные да серебряные галерея детскими голосами, октавили большаки да покрывали тяжким звенящим гулом тонкую паутину исполатчиков.

Вели во суд. Алеша шел близко от Лией равно держал ее следовать пополневшую на тюрьме руку. Они слушали колокола обеден, вдыхали звон, тенькающий воздух. И быстро, тихо, полными горстями коротких слов, во те единицы минуты короткой дороги, они сказали касательно долгих месяцах одинокой скуки тюремных камер.

В старое, что до двух этажах, дом свида ввели их чрез забор охраны, насквозь набившийся у входа народ, а с тыла вдогонку дозванивали утихавшие колокола. И — сразу остался во ушах дзинькающий плаун звуков, колеблемый, упавший во пустынный да глубокий колодец. Двери вслед за ними затворились.

За отгородкой через зала, возьми первой скамье сгрудились — Ваня Галочкин, Бобров, Ахумьянц да Мося, Тесно прильнули для спинам — Нёма Соломонович, Эсфирь Марковна, блестящая да Лия. Арон Зелюк сидел неслиянно для стуле. И неподалёку вместе с ним посадили Алешу.

Глебка Иванович трясся на первых рядах из-за барьером равным образом слезливо глядел на спину сына, мнимый возлюбленный видел помощью нее моська его, затаившееся на печали.

Целый сутки били стенные отрезок времени на зале. И совершенно слышали глухой магазинвахтер бой. Лиля скользнула крадущими глазами за глазам Глеба Ивановича да усмехнулась. И чище безграмотный оборачивалась. Алеша видел ее упорные ободряющие взгляды, двигался получи стуле, так сказать хотел возникнуть и, отнюдь не смотря ни получи и распишись кого, полить ручьем с зала, — равно застывал.

Нюма Соломонович нередко вставал, долго говорил. И о ту пору смеялись судьи, смеялись для скамьях, равно босс поднимал колокольчик.

Эсфирь Марковна дремала, привалясь ко Берте.

Председатель кричал:

— Ваша подпись роза Самуиловна Соловей? Вы привлекались пара раза из-за соболезнование на социал-демократической партии? Вы содержали квартиру чтобы собраний во Варшаве? Вы бежали изо тюрьмы?

Эсфирь Марковна молчала. Молчали великолепная да Лия.

— Отвечайте! — ненаьидел да бесился председатель. Женщины смотрели язвительно во опора сверху багровую голову председателя — равно малограмотный произносили ни слова. Долгими денными в течение долгого времени молчали глухонемые женщины. Они были безучастны ко людям, сидевшим после судейским столом, для темневшим вправо присяжным, ко защитникам, казалось, ко самим себе.

Арон Зелюк грыз ногти равно качал маленькой, подскакивавшей ножкой.

Допрашивали Алешу.

любимец богов Иванович привставал бери скамье, садился, вытягивался вперед, шевелил губами да трясся во сюртуке не-перестающей, настойчивой дрожью.

Опять звонили колокола вечерними голосами, голосами усталыми, натруженными, равно лязгание заскакивал во растворенные окна.

Зажгли огни. Говорили тихо, пересохшими голосами, шелестели хрупкой бумагой, молчали. Тогда Ваня Галочкин вскочил да загремел держи всю залу:

— Кончай скоморошество самоходом!

любимец богов Иванович обомлел. Обомлел суд. Бобров вцепился во рычаги Вани Галочкина да тянул его получи скамью. А оный кричал:

— Палачи-и!

Ахумьянц откинулся нате скамейке, выдвинул в будущем ноги, постучал каблуками что до паркет да ничтоже сумняшеся выговорил:

— Совершенно верно!

Председатель зазвонил дрожащей рукой на колокольчик. Часовые насильно посадили Ваню Галочкина равным образом пугающе сплотились у скамьи. Заседание прервалось. И коллегия удалился.

Ваня Галочкин вытирал весь в испарине лоб. Ахумьянц повертывал бери сияние хваталка равно разглядывал ее в весу. Женщины усмехались равным образом переглядывались вместе с Алешей. Нёма Соломонович осуждающе покачивал головой. Зелюк повернулся на неф равным образом разглядывал публику выкатившимися, покрасневшими упорными глазами. Мося да Бобров шептались.

Снова открылось заседание. И вновь били пора ровные хриплые числа. Тогда защитник Алеши прищурил ему иллюминаторы равным образом показал бери часы. Алеша выждал, встал равно гулко сказал, перебивая допрос:

— Господин председатель! Мне что поделаешь выйти. Председатель нашел отметка рукой. К Алеше подошли пара конвойных равно повели.

Лениво переваливалось время. Скучали люди, столы, потемневшие окна, замирали обрываемые в середине слова, скучали царские портреты возьми стенах, равным образом большое жюри в испуге поталкивались сверху стульях ото дремоты.

В тишину зала нахраписто кинулись с коридора крики, малохольный раскаты сапог, лязг оружия… В двери ворвался конвойный, крича:

— Побе-е-г! Побе-е-г! антилопа вскрикнула.

Суд вскочил. Вскочила толпа следовать барьером. Упал стул, забили часы. Зало закричало, заговорило… И во трое дверей с зала, толкаясь равным образом спеша, выдавились живые грохотанье человеческих волн равным образом из шелестом рассыпались объединение коридорам.

Ваня Галочкин захлопал во ладоши. Женщины зашевелились равным образом зашептались. Зелюк вытянулся неспокойно для стуле равно привстал. Бобров раскрыл удивленные, напуганные глаза. Нёма Соломонович Калгут обнял сзаду застывшего Моею.

Ахумьянц звучно захохотал, застучал ногами равным образом просветленно выкрикивал:

— Пагады, невыгодный уходы! Пагады, безвыгодный уходы.

Глава десятая [ выправлять ]

Зима покачнулась. В февральские ночи волка сидячего получи и распишись дороге заносит. А вечера — янтарные, опаловые. Снег нежным шелком шелестит подо ногой. И брызжут на лик серебряным дымом шипучие метели. Глебка Иванович любил вечерком пронестись по мнению улицам мимо глохнущих на снежном крутне фонарей, в области безлюдью, в соответствии с глуши пустырей равно кривых переулков.

Был одинокий таковой февральский вечер. Глебка Иванович замерз… И Серый мчался в соответствии с бесноватой, метельной улице домой. Глебка Иванович выпрыгнул с саней равным образом застучал кожаными калошами для подъезду. Дернул звонок одряблевшей рукой. Кучер неспешно отъехал бери середину улицы равным образом стал сворачивать в двор.

Тут с темной стены из-под балкона недалече равно не проронив ни звука подошла ко нему напитки женщина.

Глебушка Иванович боязливо всмотрелся на нее, ахнул, схватил после руку равным образом игриво зашептал:

— Ты… ты… по образу твоя милость здесь?

Глебушка Иванович безвыгодный дал ей ответить. Не выпуская руки, потащил ее на раскрывшиеся бери звонок двери, до лестнице, сообразно коридору и, безвыгодный раздеваясь, вбежал не без; ней во кабинет. Глебушка Иванович суматошно зажег свет, сбросил шубу бери диванчик да на низком уровне начал стаскивать со нее пальто.

— Раздевайся здесь, здесь… Ты озябла? Сейчас! Ну, садись, садись сюда… вслед за столик!

любимец богов Иванович шумно опустил шторы, запер портун нате ключ. Он забыл совлечь посеребренную метелью бобровую шапку. Кожаные галоши шумно стучали объединение паркету равным образом оставляли получай полу мокрые пятна.

антилопа села. Глебушка Иванович придвинулся для ней со стулом равно потирал застывшие руки. И загребистый знойный крик трепетал:

— Говори, говори!

А Лиля с испугом равным образом содрогаясь равным образом с замиранием сердца спросила:

— Где моя девочка? Покажите ми Мусю!

— Будет, будет… Она здесь. Обогрейся сначала. Холодной нельзя… Простудишь! Алексей? Что Алексей? Лийка серьёзно вздохнула да мажорно усмехнулась старику:

— Алеша из-за границей!

— О! — счастливо закричал Глебушка Иванович. — Я никак не знал. Я передумал… из-за сие эпоха невыгодный приведи бог!

— Я пробираюсь ко нему. Я бежала изо Сибири. Второй месяцочек во дороге.

— Да, да, да… Как твоя милость узнала об Алексее? Правду ли твоя милость говоришь? — любимец богов Иванович смутно заглянул во шары Лие.

— На границе взяли товарища. Он переходил изо Германии вместе с литературой. И привезли его на Сибирь. От него узнала. Но идеже же, идеже а Мусенька? Я… автор три тысячи верст… сделала кольцо поглядеть бери мою малютку.

Глебка Иванович захлебнулся суетой, амором прикоснулся для ее рукам.

— Теперь можно: потеплели руки. Я без дальних разговоров принесу Мусю. Ты сиди. Не вставай. Не испугай девочку. Она забыла.

любимец богов Иванович выбежал с кабинета. Лийка нерушимо прижала маленькие щипанцы для дрянный равно свистевшей с частого дыхания груди, выдвинулась ко двери, прислушиваясь для молчаливой, в духе бы переваливавшейся со боку получи край спокойной тишине дома. Глебушка Иванович уж шел, голосисто говоря из-за дверями:

— Я тебе покажу тетеньку! Она — добрая! Тоненький неполовозрелый голосочек спрашивал:

— А чья тетя?

— Наша… наша…

Глебка Иванович открыл двери равно осторожный прошел во них бочком, оберегая ребенка.

— Вот я какие! Вот автор какие! Мы до данный поры невыгодный спим! Нам безвременно спать!.. Мы невыгодный любим чуть свет ложиться!

Глебушка Иванович поставил крошечную девочку среди пола. Муся насупясь оглядывала тетю равным образом морщилась. Лиля задохнулась, протянула для ней руки, сползла со стула возьми пол, обняла мягким кольцом остерегающих рук да прижалась ко ней со тихим воркующим плачем равным образом смехом. Девочка отталкивала тетю.

— Ти калодная! Ти калодная. Дедуска, тетуня ка-лодная!

Глебушка Иванович подсел для ним получи стуле, гладя Мусю по части голове.

— Ничего, крошка, ничего. Тетя пришла издалека, от улицы. Обними тетю крепко-крепко. Во-от та-а-к!

Девочка освоилась. Скоро возлюбленная бегала сообразно кабинету, топоча ножками с стены до самого стены, лазила объединение стульям, стащила от дивана дедушкину шубу нате секс да уселась для мех, выдергивая пальчиками черствые волосинки енота. Она клала получай колени для тете голову.

Глебка Иванович стоял у стола, задумчиво да оробело смотря нате девочку. А возлюбленная хватала его вслед ноги, просовывала голову в кругу ног равно кружила вкруг ноги, хохоча равно веселясь.

Потом Муся писала следовать столом, ломая карандаши, держи немалый дедушкиной книге от картинками равным образом выдирала листы, кося сверху дедушку глаза.

антилопа всего лишь тута заметила, почто комнатат Глеба Ивановича был неграмотный кабинетом, а важный детской. Куклы, лошадки, погремушки, постельки, мишки, бибабошки лежали везде возьми столе, в стульях, получай креслах, выглядывали по вине шкафов равно торчали за углам.

И симпатия горестно сдержала занывшее сердце, неприметно вытерев зенки платком.

— Ты хочешь кушать? — заботился Глебушка Иванович. — Нам подадут сюда! Ты ляжешь в диване. Я самовольно тебе приготовлю.

Лийка вздрогнула равно буйно сказала.

— Нет! Нет! Я никак не останусь. Я должна лихо уйти. Еще трошки побуду…

Она наклонилась ко уху Глеба Ивановича равно шепнула:

— Мне показалось: вслед мной следят. Я невыгодный хочу попадаться им… равным образом вам подведу. Прислуга догадается…

Глебка Иванович посмотрел получи и распишись нее долгим горестным взглядом да шепнул:

— Но идеже твоя милость ночуешь? Не возьми улице же? Ты замерзнешь получи снегу.

антилопа усмехнулась:

— Как-нибудь! На улице безопаснее!

Глебушка Иванович почувствовал, личиной сообразно старой его спине хватило пронзительным снежным ветром, да снежура посыпался вслед воротник. Он съежился равно грустно, бешено сморщил щеки.

Муся устала. Она отталкивала тетю, дедушку, аферюга сверху секс проказа равно негодующе топала ножками, никак не давая взвевать игрушек. Тогда категорически сказал Глебка Иванович:

— Сна хочет спать. Надо прощаться. Ничего неграмотный поделаешь!

Девочка закричала во слезах:

— Не кочу, неграмотный кочу пать!

антилопа обняла последним долгим дрожащим объятием Мусю, подняла ее получи и распишись пакши да передала Глебу Ивановичу:

— Не-е-с-сите! Не-е-с-сите!

Глебушка Иванович вприскочку вынес Мусю вслед двери. Когда дьявол вернулся, Лийка лежала получи и распишись диване, .уткнувшись во уголок. Она зажимала морда равно давилась слезами.

Глебка Иванович сел &; ней для честерфилд равно стал, малость касаясь, исправлять соответственно спине.

— Ну, ладно! Ну, ладно! Так уж, значит, надо! Сделалось равно сделалось… Ты малограмотный бойся. Девочку-то уберегу… Ей со стариком малограмотный скучно. Ежели доберешься, Алексею таково равным образом скажи. Манифест который будет — вы равно помилуют. Муся вырастет большая… И заживем… заживем… Не плачь! Не плачь! Силы береги: линия дальняя, трудная…

антилопа растянуто рыдала, равным образом Глебушка Иванович, безвыгодный отходя ото нее, успокаивал находчивыми, любовными словами.

— Тебе водички малограмотный подать? Водой равно малограмотный такие болезни лечат. А? Выпей рюмку-другую портвейна — повеселеешь равным образом полегчает! Портвейн на правах лекарство. Ты получи меня невыгодный сетуй после старое… Я кондовой… Рад был тебя со свету сжить. Теперь твоя милость своя. В девчонке полдуши твоей из нашей соединилось. Алексею расскажи об всем. Может, да моя особа следовать границу заеду зыркнуть для немчуру… Денег вас вышлю, как долго надо. Живите себе. Лёша черт со ним только лишь лазейку найдет про денег: как бы да кому усылать деньги. А в таком случае поживи тут. Отдохни. Укроем тебя — откуда угодно далече, со всех концов близко. Места такие найдутся. Оставайся! Не круглым счетом хорошенького понемножку несладко девчонку отвлечь ото сердца. Наглядишься сверху нее.

Но симпатия встала твердая да крепкая.

— Вы меня проводите сами. Мне пора. Глебка Иванович засуетился.

— Прислуга неграмотный догадалась бы, — пугливо говорила Лия, одеваясь, — начнет будущее барабанить да наведет возьми муж след. Я неграмотный успею уехать. Я так… что-то около безрассудно поступила!

В голосе ее было муки совести равно беспокойство.

— Лучше бы… ми малограмотный видать!.. Голос Лии нечаянно надломился. Глебушка Иванович говорил:

— Пустое! Пустое! Нечего сверху обратный двор… Повидала, значит, требуется было повидать. Медведица вслед за дитем во деревню для мужику приходит… нате рогатину… никак не токмо человек…

Она оробело улыбнулась равным образом хоть в гроб ложись выговорила:

— Прощайте, де-душ-ка!

— Прощай! Прощай!

любимец богов Иванович обнял Лию, поцеловал да постоянно потыкал во лбина тремя пальцами.

— Мы… напишем вам… Глебка Иванович!..

— Писать надо! Писать надо! — глубоко сказал старик. — Хоть получи и распишись северная столица напишите… по прямой нате почту… Я сяду получи электричка равно покачу вслед за письмом, из-за тридевять земель… Стой, стой, обожди!

любимец богов Иванович подбежал для столу, выдвинул ящик, вытащил оттеда пачку денег равным образом сунул ей на руки.

— Деньги во дороге — паспорт… равно посох… Тут до самого Америки хватит…

Они вышли во залу. В дальней комнате что-то около неизвестно плакала Муся. Лиля останавливалась равно стонала.

— Вот сегодня где-то иди, — марш по-настоящему! — подтолкнул Глебка Иванович ее. — Зажми лопухи равно иди. Ребенку далеко не кричать — какой-либо дьявол полноте за сего ребенок?

Глебушка Иванович отворил янус на вьюжистый шипучий вечер, подтолкнул Лию на спину, засмеялся на хватившем сообразно лицу снежном ветре.

— Без толчка пути отнюдь не будет!

Она юркнула на снежную пыль, в момент почернела, а следом закрыло ее снежным фонтаном, личиной подняло во метель — равно понесло.

Глебушка Иванович медленно стоял на дверях равно вглядывался во метель.

— У! У! У! — кричал буран равно шарил у него возьми груди.

любимец богов Иванович вернулся на кабинет, подобрал из полу игрушки, перелистал большую, изодранную Мусей книгу, походил, вынес на переднюю шубу, снял шапку, галоши равно прошел во столовую.

В столовой был накрыт ужин. Глебушка Иванович сел бери обычное свое место, потянулся, по образу обычно, для тарелке — равным образом остановился. Глаза самочки лицом поднялись для люстре надо столом равно зачем-то своевременно начали смотреть знакомые хрустальные висюльки. Мысли закрошились беспричинно осенним густо на сухом да холодном электрическом свете. Муся небыстро доплакивала засыпающие слезы. любимец богов Иванович, неграмотный мигая, глядел бери горячность равно слушал заостренным ухом малость слышный голос девочки. Приходило житие безо начал равным образом концов. В электрическом свете журчал сердечный альт губернатора во те миновавшие дни, при случае стремление скакала следовать Алешей равным образом конная, да телеграфная, равным образом пешая.

— Для нас недостает ни малейшего сомнения, что-то вас принимали сочувствие на побеге вашего сына. По-человечески моя персона вы понимаю, только наши служебные связи должны выситься надо нашими чувствами. Я вынужден буду отвести вы ото должности городского головы. Вы скомпрометировали себя ужасно, непоправимо!..

любимец богов Иванович повторил ту, прежнюю, улыбку на кабинете губернатора равно ответил:

— Как вас угодно, ваше превосходительство! Губернатор встал равно протянул руку:

— Да, да. Очень жаль. Я весьма, чрезвычайно сожалею. Не исключена случай равно особого рода неприятностей для того вас. Не обессудьте!

Глебушка Иванович с настроением засмеялся.

Из-за тяжелых штор, делая маленькое пельмень сбоку, глядел Глебушка Иванович всю зиму изо кабинета получи и распишись ходившего в сравнении вместе с чем его в родных местах сыщика — равным образом посмеивался.

любимец богов Иванович заходил за столовой. Отрада налилась во грудь равным образом выкатилась веселым шепелявым свистом.

В спальне у Глеба Ивановича постоянно горела накануне Одигитрией лампадка. Он время идти на покой улегся на шлямка равным образом лежал из открытыми глазами держи Одигитрию. И ещё раз копошились во глазах, вроде вырезанные на памяти, дни. Было худо. Защитник Алеши — Гарюшин неприветливо ныл:

— Меня высылают… Вы поймите, Глебушка Иванович, сие ужасно! Высылают во какую-то Кемь.

Глебушка Иванович доставал с стола розовую пачку кредиток и, ласково отворачивая полу гарюшинского пиджачка, совал ему деньжата умереть и безграмотный встать скрытый карман.

— Сверх сумме прочего!

Гарюшин зажимал руку Глеба Ивановича да шутил:

— Боку мерки! Беоакуп мерки! Казенные подорожные! Алексею Глебовичу кланяйтесь!

Было огорчительно Гарюшина да оптимистично вслед Алешу. Одигитрия глядела возьми Глеба Ивановича из красного полина круглыми нежными глазами — равным образом безграмотный осуждала. Сон наметывался темными строчками, кружил у головы равным образом зажимал набухшие почки век.

Утром Муся стояла у дедушкиной кровати, прижималась щекой для дряблой, сморщенной руке Глеба Ивановича да спрашивала:

— А -де тетя?

— Вот хватилась. Тетя была, верно все вышла! Ту-ту!| Ту-ту! — забавно покричал дедушка.

— Уекала?

— На пароходике, Мусенька, бери пароходике уехала!

— А ти тавай. Самовал пикит. Глебка Иванович трогал Мусю сообразно шечке. Она задерживала руку дедушки равным образом говорила:

— Дедуска, пототи, какие у миня а бочки? И Муся гладила приманка красные щечки.

— Девочка моя! — восклицал Глебушка Иванович. | Муся побежала для большенный белой двери во кабинет.|

Кряхтя равным образом надувая щечки, отворила щелку равным образом пролезла к: своим игрушкам.

Глебка Иванович начал вставать.

— Запрягайся, старик! — прошептали губы. — Лень предварительно тебя родилась.

Глебушка Иванович подошел ко окну, отдернул шторы, поглядел сверху белые перины снега, обложившие из-за метельную Морана теплехонький его дом, равным образом довольно, мирно, ласково зевнул.

Глава одиннадцатая [ поправлять ]

Как вспыхнувшие огни люстр на темноте, возникали вспоминание равным образом в берегу Женевского голубого озера. Алеша бродил в области причесанным гребнем рук тропкам, равным образом голубое Женевское лиман далеко не мастерски шуметь, что шумело да плескалось низкобережное озерцо Чарымское.

Он копил непроходящую, цепкую, как сосновая смолка, грусть. А месяца шли гуськом, как бы березовые большаки, через села для селу. Он считал их равно сбивался со счета.

Он вышел в среде конвойных изо зала. В широком коридоре одиночный сторож чтоб мы тебя не видел впереди, другой породы пропустил его да остерегал позади. Алеша невыгодный слышал своих шагов.

Сердце билось колотушкой, толкалось во бока да мешало шаги. Из широкого коридора повернули вслед выступ. Тут была двойнята дверей. Конвойный дернул одну дверь. Она была заперта. Он приоткрыл другую равным образом показал. Алеша шагнул равно задохнулся.

Тусклая, во мушиной пестряди, лампочка глядела вместе с

потолка, вроде конвойный, — равно беспокоила. Он беспричинно похолодел. Ясно, примерно на морозную ночь, вызвездило во голове, недро встала спокойной заводью, да уверенно, равным образом четко, равным образом тихонько растопырки уложили доллар сверху двери. Он, наравне соответственно ладам гармоньи, провел пальцами объединение перегородке, нащупал, быстро вывернул, приподняв на углу, широкую доску переборки равным образом пролез во соседнюю уборную. Там сверху гвоздике висело сак равно фуражка… Алеша оделся. Густой равно головоломный орбита перекатился на горле. Под надвинутой фуражкой, подина козырьком, во вкусе пара затаившихся зверька, выстроились глаза… Он оттянул шумно отмычка равным образом выдвинулся бочком на коридор, пряча лицо, шагнул, поезжай до узкой меже коридора у стены на мрачнеющий развязка равным образом свернул ко черной лестнице, для сторожке. Алеша увидал у сторожки человека. Человек толкнул его во комнату, щелкнул замком, выдернул клавиша да бегло отошел на коридор. Солдаты в молчании стояли у клозета. Они видели, как бы с запертой уборной вышел околотный на серой шинели да ушел в вороной ход. У входов равным образом выходов стояла полиция. Солдаты приняли Алешу следовать дежурного околоточного.

Окно сторожки открывалось на серебристые тополя сада, плохо свесившие чешую листьев получай забор, бери заднее крыльцо. Он выглянул во окошечко равно прислушался. Недалеко во вечерней темноте раздавались голоса городовых, стороживших черноголовый ход. Городовые по части чем-то спорили: говорили моментально малость человек.

Алеша свободно заглотил аристократичный да заостренный холодок темноты да выпрыгнул. Боль ударила на ноги, во спину, опалила глаза. Он упал равно пригнул голову ко земле. Голоса продолжались. Он отполз для забору, перемогая ушиб, поднялся равно кинулся по забора. В глухом углу спирт вылез держи брюхе во подрытое перед этим место. В темноте заржала лошадь. Закашлял человек.

— Семен, ты? — шепнул Алеша тишайшим шепотом.

— Хватайся! — беспокойно сказал посмотреть не на что во темноте человек.

Он нащупал гриву лошади. Человек подсадил его во седло.

— Держись!

Семен ударил вьючная ладонью в соответствии с заду, равно коренник пошла вскачь, сотрясаясь равным образом разгораясь по-под седоком. Алеша нечаянно окреп, отхлынула цисталгия ото спины, бельма прояснели, всего-навсего деревянные сматываем удочки дубово уперлись на стремя равно были чужими.

Он проскакал Верею. Знакомым проселком, средь голого жнивья, лежавшего около ногами колючими боронами, против клокотавшему на горле равным образом задувавшему иллюминаторы ветру примчался на цех равно задержал лошадь. Лошадь шла на темноте, в качестве кого днем, обходя канавы, рытвины, пеньки. Он присмотрелся. Черные бока узкой лесной просеки свисали ко глазам. Уверенно кружа по части тропкам, исхоженным давнёшенько не без; охотничьим ружьем, возлюбленный нагибался около хватающими лапами деревьев, трепал усталую пристяжная соответственно шее равно забирался во глубина Брюхачевской поскотины, в Ельники.

К полночи возлюбленный остановился у лесной сторожки да постучал, неграмотный сходя вместе с лошади, во горевшее красным углем окно. Собаки хватали вслед за ноги.

— А пишущий эти строки давненько поджидаю! — сказал от крыльца лесник. — Здеся! Кышь вы! Мальчик! Шарик!

В сторожке топилась пещь равным образом дышала густым жаром во черную гортань устья. Старуха сидела сравнительно со чем печи получи и распишись лавке да чинила рубаху. Красные коровьи языки огня лизали рожа старухе, стянутое паутинной сеточкой морщинок.

— Бабка, твоя милость залазь нате печку! — приказал лесник. — Мы тутовник переодевку сделаем.

Алеша начал раздеваться. Бабка полезла получи печь. Лесник принял изо рук Алеши пальто да понес ко печке.

— Э-э! Жалко! Вещь-то какая! — нерадостно равным образом лаконически сказал лесник. — Материал — центральный сорт!

Он погладил серые полы шинели, похлопал рукой, пощупал доброту да швырнул скатка на огонь.

— Гори, загорай, чертова кукла! Псу около хвост! Печка захлебнулась, померкла, задымила. Огонь

до второго пришествия справлялся не без; толстым сукном.

Алеша разделся догола, складывая нате половая принадлежность белье. Он стоял у печки, гладил себя за тити равно смеялся. Лесник вышел на вход равным образом принес груда новой одежды.

— Носи, Лексей Глебыч! Папенька ради новой далеко не постоит! Обмозговано туточки у папеньки все, в духе у колдуна!

Алеша переоделся равно прошелся в соответствии с избе.

— Бабка! — крикнул лесник. — Все места прикрыты. Будет бока-то жечь. Спрыгивай! Принимайсь из-за кормежку гостя!

Бабка в молчании накрыла на переднем углу стол. Двери с избы поскрипывали да хлопались: бабуля таскала изо сеней горшки, плошки, крынки.

— Ну, ваш брат здесь домовничайте со бабкой! Бабка, твоя милость жги одежу, пока что весь невыгодный сгорит. Ты равно лично понаблюдай, Алексий Глебыч, как бы бы што ко рукам бабьим неграмотный пристало… Надо начистую, сверху обман чувств одежу переработать. Кочергой шевели, переворачивай! Подкинь жару. Материя, симпатия жар гасит, фукает. А ваш покорный слуга погоню лошадь, много следоват. Не бывала-де во наших краях… И всё-таки тут. Ох! равным образом смекалист у тебя папенька, Алексейка Глебыч! Будто малограмотный одна у него, а двум головы. И денег после этого безвыгодный обидно получи стоящее дело. Кормись, кормись, Лёша Глебыч, малограмотный у матки был, у мачехи…

Алеша задумался. Старуха сидела следовать самоваром, следила, когда-никогда нужно было налить, равно хищно разглядывала его.

— Бабка! Кого нелегкая принесет, — малограмотный бывалоча случая на такую далина согласен глухомань в ночь предприимчивый единица захаживал, — безграмотный пускай! Бабка — источник мне. Она свое профессия знает. Старуха — железная просвира. Видишь, молчит, а барабанить умеет выгодно отличается коробейника. Поживешь — увидишь, какое сие прошлое анус крепкое.

Старуха поиграла кошелечками морщинистых щек равно скрипуче, в качестве кого коростель, проскрипела:

— Титушка! Наговоримся завтрева! Сперва управляйся вместе с заказом-то! Время нужнее разговоров.

— Гони, гони, бабка! Запирайся!..

Лесник вышел. Старуха заложила запор равно вернулась для Алешке. У окна ученик завозился из лошадью, отвязывал, тпрукая, взобрался возьми нее, свистнул… Лайкнули собаки. Алеша услышал замолотивший предисловий насчёт гулкую ночную землю сражение копыт.

— Поскакал! — свернула трубкой лабиринт старуха. — К утру вернется. Такой договоренность был: скакун услать верст нате пятнадцать во сторону равно обмишурить там, батюшка. Папенька лошадь-то возьми эту самую потребность равным образом купили… Семен, кучер-то, родня наш. Лошадка тутотка неделю стояла. Вчерась Семен угнал во городище подо тебя… Лошадь добрая… почёт пешечком придет. Ноги-то при-вышные… Такие дела, батюшка!

Самовар заглох. Только во нижнюю решетку провалился уголек да дотлевал красной ягодой. Алеша прилег сверху лавку, смотря нате кашлявшую дымом печь, похожую получи сивую старуху, шевелившую во ней кочергой. Грудка одежды убывала получи глазах. В избе было душно, накалено, вроде во овине, заряженном пред молотьбой. Собаки зачастую лаяли равно скреблись относительно паперть лапами. Он поднимался возьми локте равным образом ждал погони.

Старуха заметила.

— Ты што, батюшка, шею, равно как журавль, вытягиваешь? Никого нет. И оказываться никак не должно. Это сверху птицу они, для зверей каких. Упадет сук, они равно получи сучок лают. У нас тутотка спокойно. В годочек сам раз в год по обещанию единица зайдет. Спи, батюшка!

Алеша улыбнулся. Дремал. Сквозь нехотевшие запираться ресницы видел старуху. Будто ночной истопник у пароходной топки, поддерживала возлюбленная равным образом кормила огонь.

Сквозь дремоту возлюбленный слышал старушечьи скрипучие коромысла:

— Погляди, нежели далеко не колдунья, нежели неграмотный чертовка? Ночью печка топлю равным образом одежу палю? возвышенный личиной у разбойников?

Он молчал да ласково усмехался.

В помутневшие, отпотевшие очки прокапало маленечко света, при случае Алеша очнулся. У печи стояли лесничий со старухой да глядели держи него. На полу дозванивала равным образом подпрыгивала заслонка.

— Что у тебя, растопырки отсохли? — сердился лесник. — Ишь, разбудила!

Печь протопилась. Лесник разгребал ножом бери шестке груду серой горячей золы да ворчал в старуху:

— Догадки у самой нет? Отпороть надлежит было сперва. Ищи теперь. Может, неграмотный безвыездно равным образом сыщешь! От одной несчастье будет!

— Што твоя милость в меня-то? Не сам по себе ли, ругатель, далеко не спро-сясь, на искра бросил? В каменка надевать ми отпарывать?

Алеша безграмотный понимал, изнеможденно глядел получи и распишись лесника. Тот повернулся равно подошел для нему, отстраняя через себя серые во золе руки. Лесник беспокойно спросил:

— Не приметил, Лексей Глебыч, как много пуговиц было нате шинельке? Старая безвыгодный отпорола. Пуговица, она — пустяки, а согласно пуговице найдут всегда концы. Откудова, скажем, военная пуговица на сторожке взялась? Теперь по поводу нее всю золу надобно через арфа пропускать. Пуговицы, хошь неграмотный хошь, обнаружить следоват. Зарою моя персона эпизодически пуговицы подина дерево — позднее шито-крыто. У, бабка!

На полу у печки женщина насыпала пеплу да топталась получай нем, ощупывая пуговицы.

— Загадила ни не без; того ни вместе с этого избу. Самой лишняя работа! — зудил егерь старуху. — Ищи, разыскивай теперь! Не отстану, до того времени как невыгодный перешарим впредь до последней щепотки.

Старуха разозлилась:

— Не тебе придется размывать избу: далеко не плачь по мнению иностранный спине. Отойди лучше. Без тебя пуговицы самочки подо грабки попадутся.

Старуха схватила со полу заслонку да резко заставила устье.

Лесник сел нате лавку на ногах у Алеши.

— Укладывайся, укладывайся сызнова! Рано вставать. Эй, бабка, во заслонку делать ход безвыгодный станешь боле?

— Ты голосом своим горше заслонки будишь человека.

Лесник свернул цигарку.

— Лошадка возьми месте, — говорил спирт самостоятельно вместе с собой, — дата пробегает, ничего… К деревенскому табуну пристанет. В волость поведут хозяина разыскивать. Подарок подкинули знатный. Ложись, ложись, ранняя птица! Я в свой черед порастянусь со устатку. Шел мы малограмотный тех же щей да пожиже влей непохожий новобрачный лошади, всего только что-нибудь копыт нет.

Алеша отвернулся ко стене не без; отлежалого бока равно подложил по-под слух руку. Сердце пахнуло неунимавшимися крыльями. Ресницы так сказать внешность суживались равно неграмотный могли битком прилечь.

— Бабка, равным образом твоя милость ложись! Ты также устала, сердешная! Ночь равным образом табель получи ногах!

— Хоть пожалел-то, сынок, равным образом в таком случае ладно.

— Завтра доищем пуговицы. Труды Отец Небесный любит. Што мы, окаянные — неграмотный спать!

Алеша в полусне слышал, на правах скрипели подина лесником полати, а старица шаркала бери печке одеждой да охала, укладываясь. У очи его была, во вкусе луковичная шелуха, стена, возлюбленная наваливалась сверху него, спирала дыхание, что отталкивала его равным образом нераздельно не без; ним задыхалась. Храпели нары равным образом пещь ржаным да крепким сном, Алеша, в качестве кого фигурант держи канате, качался равным образом обрывался через забытья, хватаясь руками из-за лавку.

На Ельниках понесло березовый кница холодными утренниками. Будто желтые бабочки, вылетели листья тучей изо чащи равно засыпали полянку, затрепыхали мимо окон сторожки, свернулись червяками получай крыльце. Березняк зашумел червонными водопадами да осыпался в всё воскресенье оскудевающим золотом. Ельник темненько зеленел что до бочок свежей равно нестареющей на осени иглой, всего лишь кончики иголок позолотели, равно падали держи хвою желтые слитки шишек. Пролетели белые облака лебедей. Пролетели долгоногие, долгошеие журавли. И юпитер вымерло, как бы порожний дом. Застеклевшее поднебесье подпирал лесишко равным образом хрустел что до стеколышко ясными, наравне родниковая вода, днями. Наясневшись, охолодав, отпотело поднебесье вдруг… Над поляной остановились широкогорлые завитые трубы равно панты облаков, перевернулись, качнулись, брызнули равно потекли получай землю тонкими суровыми нитками.

Алеша вперегонку спал вместе с лесником долгим, наравне лесная ночь, непробудным сном. Продрогнув с сырых холодов, спали калачиками собаки в крыльце, упрятав перед тешка морды. Одна бабуля бродила соответственно избе и, заскучав ото ливня, булькавшего ради окном, садилась на переднем углу вместе с закрытыми глазами равным образом неграмотный могла уснуть.

Тогда ночной ветер, покачав Ельники, улетал на город, бился застывшей грудью относительно тюремные стены, прокрадывался на щелки рам на камеры равно дул дубак равным образом щекотливо.

Лиля лежала со головой подина одеялом и, трепеща ледышками ног, с жадностью равно до второго пришествия дышала. Под темным шерстяным сводом предлогом стыли шары у Лии, разучились закрываться, спать…

Зимой бери полянке видны были заячьи лапки равно лисиные лестовка следов, а по части кругу, взмыленные морозами, во пене, стояли островерхие, предлогом калмыцкие шапки, елки. Небо чистое, что чищенный ветрами каток, леденело надо полянкой на короткие, воробьиными шагами меренные дни, а держи закате лихорадило малиновыми разводами, красными лужицами равно янтарными побегами облаков.

От сторожки протопали валенцы лесника тропку во лес. По тропке бегали вперегонку собаки, да на уханке ходил назад да в будущем Алеша. Глебка Иванович прокрался бери Ельники. В ноченька обернул обратно. И в этом случае Алеша второй ночной порой выехал вместе с Семеном из-за Чарымское озеро, во капельный городишко, во самый ничтожный городишко получи свете. Семен проводил поезд, завернул санищи бери старую отвали равно чтоб моя персона тебя больше не видел близко из лошадью, похлопывая морозными рукавицами.

На берегу Женевского голубого озера Алеша вспомнил, в качестве кого архаический иудеянин остров свободы Лурье перевел его помощью границу. Громыхнула москвитянка форпост пустым залпом, отзыв перегнало его, покричало держи иностранный земле — равным образом замолкло. Алеша до этих пор растянуто бежал через родственник земли. Дул бесстрастный буран через Вержболова да студил спину.

Глава двенадцатая [ поправлять ]

В ведь пора в духе разгоралась равным образом сердилась по-под Алешей рысак у забора, солдаты переглянулись, да безраздельно дернул дверка на уборную.

Выждали. Ответа безграмотный было. Дернули снова. Солдаты вбежали умереть и малограмотный встать вторую дверца равно затряслись.

— Побег! Побег!

Из зала суда, с судейских комнат, с канцелярии вывалился на дромос народ… Сторож со щеткой неприметно влился во толпу да равным образом начал бегать, суетиться, кричать. Толпа плеснулась в вороной ход.

— Лови!

— Держи!

Глеба Ивановича вынесло нераздельно от другими во коридор. Он потолкался да опустился сверху лавку. У него покаянно светились потеплевшие счастливые глаза. И цельный говор да грохоток коридора были равно как брачный состав на молодости.

любимец богов Иванович опомнился с забытья. Он освоенно огляделся да увидел Гарюшина. Гарюшин вызвался тянуть его. Старик сжал худую гарюшинскую руку равно малограмотный выпускал ее, сей поры ехали бери извозчике поперед дома. Гарюшин горделиво усмехался тайному веселию удачи.

Глебка Иванович отпустил провожатого у в домашних условиях равно заторопился. Просеменил дьявол вследствие калитку держи безграмотный двор, на людскую, для Семену.

— Лошади обряжены? Здоровы?

Семен пил как-никак со женой. Он обрадованно вылез по поводу стола для хозяину, запахнул сюртук возьми пузень равно ответил:

— Не положительно благополучно, Глебка Иванович:

— А! — взвизгнул старина да пошатнулся.

Семен спохватился равным образом быстро-быстро заговорил, суетясь на людской:

— Серый што-то в заднюю ногу припадает. Вот моя особа фонарик засвечу. Поглядеть надо. Может, коровье здоровьишко позовешь?

Глебушка Иванович отвернулся, задерживая испуганную улыбку.

На конюшне Семен поставил лантерна бери пол. На тени стены неограниченно равным образом комично задвигался зяросший усами да бородой великий рот.

— Испужал мы ненароком. И лично испужался. Думаю, каменная баба сметит, пропадай пропадом! Дело вышло перед орех…

Лексей Глебыч во вкусе из-под владенья вырос… аз многогрешный его держи седло… Ан равным образом укатил…

— Хи-хи! — просветленно засмеялся Глебка Иванович. — Молодца! Молодца! Ты ради Серого-то так… держи пушку сказал!

— От бабы ваш покорнейший слуга увернулся… Серый сивка-бурка на правах конь, касательно четырех копытах, во порядке.

Глебушка Иванович поднял со полу фонарик равным образом поднес его; ко удивленным остановившимся глазам Семена. Волнуясь равным образом вздрагивая, Глебка Иванович надтреснутым голосом сказал:

— Спасибо тебе, Семен, ликвидат твой получай всю жизнь. И Тита… да Тита.

Семен полегоньку да как ни в чем не бывало махнул рукой:

— Какие после долги! Премного довольны да так!.. Глаза хитрили, равно любимец богов Иванович поймал пронзительный равным образом загребущий квинтэссенция на них.

Он уходи изо конюшни, роняя для одна нога тут привычное хозяйское беспокойство:

— Не зарони тут: спалишь!

Погоня во норд настигла дом. Всю Морана перерывали часть дома, шарили получай Зеленом Лугу, нате Числихе, на Ехаловых Кузнецах, шарили у Гарюшина, рыскали до вокзалам, нагружали тюрьму крамольным поднадзорным людом.

Федор лежал животом в подоконнике во судейской сторожке да глядел получай ночные мокрые тополя, мерил глазами Алешин скачок равным образом ухмылялся. Федора несло глядеть. Задождило неделю. Было холодно. Холод обдувал голову, да тополек брызгался дождем, кропил равным образом мазал ряшка водой, а Федор, раскрыв окно, улегшись держи подоконник, выдержано глядел на ночную темнотища равным образом заглядывал возьми невидимую внизу землю. В такую забродившую до жилет одежды ноченька Федора вывели с сторожки равным образом отвезли на тюрьму.

Следователь смеялся.

— Ты ничто никак не знаешь? Но вследствие чего было нескрытно пространство во сторожке? Кто открывает окна на холодные вечера?

— Да рази у меня у одного расстояние открыто было? И вечерок-то рази был никак не теплый? Да рази вот во всех отношениях суде окошки безвыгодный ваш покорный слуга а ли отворял безусловно затворял? Жарища-то какая была!

— Где твоя милость был, от случая к случаю мимо тебя прошел арестант, переряженный во пальто околоточного?

— В коридоре ваш покорнейший слуга подметал. Следователь объемисто черкал держи листочке.

— Так. Ты подметал. А во вкусе он: бежал либо шел? Федор развел руками равно ухмыльнулся.

— Да автор этих строк но пусто неграмотный видал. Кто его знает, равно как некто утекал — стремительно аль неграмотный бегом?

— Ты но сказал — подметал, а дьявол прошел мимо за коридору?

Федор удивленно поглядел бери следователя да засмеялся.

— Да кто в отсутствии же: сие ваш брат сказали — симпатия прошел. Вы равно видали, значит. А аз многогрешный безграмотный видал. Я вечно вечером, снова критика идет, подметаю.

— Тебе самое лучшее сознаться умереть и безграмотный встать во всем да рассказать, в качестве кого твоя милость принес шинель, который тебе ее дал, вроде выломал твоя милость доску на уборной равным образом вроде всё-таки подготовил с целью бегства. Кроме тебя — некому. Если твоя милость невыгодный сознаешься, тебя сошлют на Сибирь. Сознаешься, тебя, конечно, осудят, так осудят легко. Да, для чего твоя милость в прошлой неделе со временем бегства повечеру ходил получи и распишись квартиру для Глебу Ивановичу Уханову, пробыл затем полчаса, а оттоль зашел во харчевня да пьянствовал давно закрытия? Откуда твоя милость ёзял деньги?

Федор наморщился равно злобно забурчал:

— И во Сибири люди-т живут. Застращиваешь тоже!

— Бубликов, возбраняется этак отвечать: повежливее, повежливее! С тобой разговаривает дознаватель соответственно в особицу важным делам.

— Што, держи самом деле! Сами безграмотный устерегли, а не без; других спрашивают. Куда правда к чему ходил, ей-ей как долго водки выпил? А никому да обстановка нет, насколько моя персона водки выпил. Я свое труд знаю, а ваша милость свое. А ходил ваш покорнейший слуга ко Глебу Ивановичу чесать зубы ему нате его сынка. До того вроде во арестанты меня посадили, слух пошла — Федор-де шелковица помогал. Вот автор этих строк равным образом ходил журить отцу-то, как-де невыгодный позор вас человека ни быть нежели на свою сок замешивать? Глеб-то Иванович вновь ми бери сие равным образом скажи — ступай твоя милость для экий матери! Я вместе с горя сверху последние равно замочил… Какое ми дело, што зек из-под носу ушел! Я убираю, — арестантов стеречи моя особа никак не нанимался.

Следователь далеко не сводил со него выпытывающих, ковырявшихся на душа глаз. Федор бесчувственно да непосредственно смотрел на глазищи следователю.

— Ты рассуди сам: кому, исключая тебя, не грех было в такой мере по сию пору приготовиться равным образом рассчитать — равным образом шинель, равным образом перегородку — все, да все?..

Федор подумал равно сатирически спросил:

— А вы, ваше благородие, милиционер видели в нем?

Следователь насторожился, изогнулся дугой надо столом, ненасытно вглядываясь во Федора.

— Нет. А что?

— От конвойных слышали. Это равно постоянно через них слышали. Весь место говорит. Может, несчастный шинели равно на помине безвыгодный было? Может, ни во какое пространство дьявол невыгодный выпрыгивал? Да равным образом по образу выпрыгнешь, когда-когда ключ-то у меня во кармане ото сторожки был? Может, дьявол во солдатской шинели вышел безмятежно во двери, на правах ни на нежели безвыгодный бывало? Может, солдаты во двух шинелях пришли, ему одну равно дали? А ведь во узелке прежде кто именно принес скатка равным образом на укромное поприще заложил. Дом-то уходить какой-никакой путаный, старинный! А в таком случае да так — во публике приман был. Шинель свою снял, сунул кому следует, самовольно на тужурочке на дом пошел. Полиция всего-навсего пользу кого блезиру стоит. Никому равным образом во голову безграмотный придет, што неграмотный рядовой катит, а сицилист. Не запутывай зря! Доска тута равно отнюдь ни ко чему. Толкни в один из дней всю перегородку на нашем сортире, все средостение свалится. Может, солдаты самочки равно доски выкорчевали ради отводу глаз. Кто их знает? Арестант тридцать минут сверху дыре исходит: они ждут себе. Ха-ха! Больно што-то несуразно! А после этого ради них майся! Не там, ваше благородие, ищете! За беспорошную службу-то благодарность! Ха-ха! Шинель выдумали! Сторож-де скатка когда-то принес! Ха-ха!

Федор зажал зевало рукой. Он стоял пизда следователем рычаги навытяжку. Волосы, что колосья, высовывались по поводу ушей, лезли сверху лоб, разваливались за пробору сверху стороны. Лицо его было веснушчато: как обрызгано мелким брусничником. И банан глаза — банан василька круглых, вместе с ресницами-усиками, выросли держи этом конопатом поле.

Следователь отпускал его.

Опять приводили.

— Почему твоя милость многократно глядел на окошечко равным образом заглядывал ниже у себя во сторожке вечерами? Агенты наблюдали следовать тобой.

— Почему истинно отчего? Отчего истинно почему? Как маленькие, право! И на окошечко безвыгодный погляди, равным образом так нельзя… Я малограмотный на чужое остановка глядел! Зароку аз многогрешный отнюдь не давал для окошку своему отнюдь не подходить!

Федор, во вкусе проученный дождями колос, потемнел, выцвел, равным образом только лишь отнюдь не выцвели васильковые глаза, сидевшие двумя бочажками около холмистым равно крепким лбом.

Конвойные вперед бери каторгу совместно со Шмуклера-ми, Калгутом, Ароном, Бобровым, Ахумьянцем да Ваней Галочкиным. И в то время Федору выкинули изо тюремной конторы его архаичный кошелек, а на нем рублишко денег, равным образом до сей времени рубаху выкинули, заплатанную получи локтях. Федор вприскочку выбежал изо тюремных ворот да погрозил кулаком часовому.

В ларьке, в Золотухе, дьявол купил махорки, сел нате тумбу равно ненасытно свернул покурить. А затем тихонько засмеялся лещадь теплым ото цигарки носом:

— Г-го-ло-вы! Гони таперь манету, Глебушка Иванович! Гони манету!

В этом году Глебка Иванович справлял сороковую навигацию. Пароходы его ушли со флагами, не без; музыкой… Летали по-над последними льдинками чайки. Прощальные свистки пароходов кричали припеваючи Глебу Ивановичу сороковой раз. Глебушка Иванович, круглым счетом завелось, и оный и другой година выезжал после пятнадцать верст для элеваторам, ко своим цепным пароходам, волочившим цепь, по образу хвост, целое латона да осень, волоча отлежалое ухановское хлебные злаки ото пристани ко пристани получи сотни речных верст. Глебушка Иванович сороковой в один из дней вернулся до хаты перед хмельком. Но безграмотный поддавалась хмельному засевшая клещом во душа тоска. любимец богов Иванович, по образу ехал пятнадцать верст, несло его весенними лужами, кидало густыми лепешками глины с ухабов, откачивался не без; одной стороны сверху другую да вздыхал звучно на отклик в из-под руки громоздившиеся во голове мысли.

В кабинете бери столе лежала есть на что посмотреть кодекс во папке не без; незнакомыми печатями да марками, со незнакомыми надписями. Он разорвал папку да век разглядывал книгу. В книге были изображены пароходы, котлы, машинные части. Глебушка Иванович задумался. А впоследствии глядишь вскочил равно светло закричал:

— Это Лешка! Это Лешка! Это неграмотный прейскурант! Это Лешкины штуки!

И дьявол прильнул ко каждой странице глазами, держи свет, возлюбленный спешно листал книгу, ища на черных равно жирных столбиках непонятных букв букв понятных, сыновних. И некто есть сильно на середине, во брюшке букв, нате разных страницах, зарытые буквы, собирал, складывал да сложил всего только одно слово: к-о-р-е-ш-о-к. любимец богов Иванович понял. Он надрезал корешок: проблема отвалился. И о ту пору Глебка Иванович увидел красную полоску объединение кромочке. Он расщепил двойственный картон равно вынул уведомление Алеши да Лии.

Пришли бытие ровные, как бы рельсы. И Глебка Иванович покатил за ним. Утром открывались взрослые белые двери во спальню для Глебу Ивановичу равным образом вбегала Муся.

— Дедуска, тавай! — кричала девочка.

любимец богов Иванович просыпался, наклонялся для ней со кровати, подхватывал ее ради подмышки равным образом за облаками вздымал, с настроением напевая:

— Мусенька! Мусенок! Зайчик мой!

Рысак переступал вместе с сматываем удочки нате ногу у крыльца равным образом косил мигалки получи Семена. Звонили ко девятичасовым обедням сообразно приходам. Служилый люд торопился ко служебным ве- ] ша-лкам. Глебка Иванович ехал на магазины, на банки, во торговые конторы, отпускал пристяжка на хазу равным образом застревал во городе надолго.

Семен выезжал вслед Глебом Ивановичем со временем вечерен равным образом всенощных. А тогда усталые вечерние пора Муся прыгала объединение кабинету, перекидывала дедушке мяч, гнала в дедушку детская игра обруч, дед залезал, кряхтя, почти стол, лаял великоватый равно маленькой собачкой, держал Мусю получи и распишись коленях, а возлюбленная ходила со одной цирлы в другую равным образом норовила, хохоча, успевать в среде ног, а дедуля ловил. Верхом, в спине, вез старик Мусю спать — да ему подавали пир на столовую. любимец богов Иванович оставался один.

Редко приходили посылки через границы. Глебушка Иванович сидел тогда, запершись во кабинете, да бонна далеко не впускала Мусю.

Проходили месяцы, наравне знакомая каждым мушиным пятнышком юпитер держи столе. Занывало сердце, в некоторых случаях Муся, плача, будила его:

— Дедуска, тавай: у Муси лбишко закварал. И терла побледневшее личико.

Но Мусины болезни были закругляйтесь ударов сердца дедушки. Не договорив, возлюбленная еще смеялась во детской, раскладывая куклы во уголке.

— Дедуска, пототи, какая куколка!

Глебка Иванович присаживался получи и распишись мебель да глядел получи и распишись маленькие, пеленавшие куклу ручки Муси.

В столовой вслед за ужином, один, Глебушка Иванович сбивался не без; проложенных рельсов. Часто возлюбленный против всякого чаяния вставал равно звонил, временно для нему безграмотный приходила прислуга.

— Заложить лошадь!

Глебка Иванович приезжал на клуб. Ему освобождали место, равно Семен дожидался прежде рассвета. Глеба Ивановича вносили в руках во спальню равно раздевали. Он безграмотный давался раздеваться, вырывал обрезки да тихонько пел, качая головой:

Ельничек, ах, березничек! Березничек, ах, согласен ельничек!

А потом, жалобно равно пьяно, кричал:

— Нет… нет… у меня сына… Урод… чудовище уродился Мусю держали утречком во детской равным образом невыгодный впускали во спальню.

— Дедуска пян? — спрашивала Муся. — Дедуска пит?

Глебушка Иванович горевал.

Покров вновь подкатил от дождями равным образом сиверком. Глебка Иванович безвыгодный захотел справлять юбилея. Вышел симпатия после двоечка дня давно юбилея бросить взгляд в вечернее паргелий да присел сверху бульварную скамейку. Задумался Глебка Иванович в желтые ситцы берез равно кумачи кленов. А наравне повернул голову во сторону — задрожал.

К скамейке подполз аподальный паренек, закопошился возле него, гмыкая, протянул руку равным образом дотронулся по колена.

Глебка Иванович со ужасом открыл получи него плачущие глаза.

— Кто ты? Кто ты? — воскликнул любимец богов Иванович. Паренек вытащил ради пазухи маленькую грифельную доску. На ней была надпись:

ГЛУХОНЕМОЙ ВАСИЛИЙ УРОД

любимец богов Иванович вскочил, сунул ему кошелек равным образом заторопился в области бульвару.

Вдогонку неслось страшное: «Г-мам… г-мам». Безногий парнишка спешил догнать, шаркая спиной сообразно песку равным образом держа кошелек на зубах.

любимец богов Иванович ворвался на кабинет, схватил карточку Алеши и, потрясая ею, закричал пронзительно:

— Вася Урод! царь Урод! И мы безногий! И ваш покорный слуга безногий!

В Покров жилище Глеба Ивановича был равнодушный равно нем, что ночью. Юбиляр лежал на кабинете равным образом подсластить надо плакал.