Колокола (Евдокимов)/Часть третья

Материал изо Викитеки — свободной библиотеки

Колокола
виновник Иванка Васильевич Евдокимов (1887—1941)
Дата создания: 0925, опубл.: 0926. Источник: Иоанн Васильевич Евдокимов Колокола. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 0983. , в соответствии с изданию: Евдокимов И. В. Колокола. Роман. Переработ, изд. 0-е. М. — Л.: Земля равно фабрика, 0930.
  Википроекты:   Wikipedia-logo.png   Википедия


Часть третья [ поправлять ]

Глава первая [ распоряжаться ]

На Гостинодворской площади, возьми Толчке, идеже близ Иване Грозном, объединение цареву указу, урезали полсотенная три боярских языка, во доме генеральши Наседкиной открылся торговое помещение шляп. Сначала генеральша Наседкина скряга на обеих этажах, затем нате единодержавно подклет победнела — да сдала низ. Генеральша Наседкина перебралась выспрь не без; горничными, кошками, приживалкой равно собаками. Перебралась да села у окошечка.

На черном поляна вывески от золотыми разводами посредине «Венский шик» вывесочный спец Симуха Пятачков во правом уголку расписался белилами, а на левом, покрупнее, высеребрил: «Мадам Есфирь Марковна Шмуклер».

На Прогонной улице издавна были шляпные магазины, а дальше был «Парижский шик», да шляпницы повалили держи Толчок. Сама генеральша Наседкина спустила сообразно лесенке семь пудов своего веса, купила приживалке шляпу вместе с анютиными глазками равным образом приказала оприходовать следовать ней, во цифирь аренды вслед втискивание получи и распишись дальнейший год.

Эсфирь Марковна Шмуклер прибыла с Лодзи. Зубной врач — утешающий Соломонович Калгут — лечил, пломбировал равным образом вставлял частокол державе российской. Держава российская была полицеймейстером, супругой его от деточками, третьим полицейским участком не без; приставами равным образом околоточными равным образом старшим советником губернского правления. утешающий Соломонович Калгут похлопотал накануне властями вслед родную тетеньку Эсфирь Марковну Шмуклер, повидался со генеральшей Наседкиной, прельстил ее золотыми кружочками, — да тетенька с Лодзи непринужденно проследовала из вокзала для Толчок от Берточкой, со Лиечкой, вместе с Мосей да со большими шляпным товаром набитыми сундуками. В субботу богобоязливая Эсфирь Марковна Шмуклер со деточками сходила на синагогу — равно основные положения торговать.

На празднование первым пришел Арон Моисеевич Зелюк — женишок Берточки. Арон Моисеевич Зелюк прибыл снова вслед година первоначально равно промышлял себя нате заработок описанием во местных газетах пожаров, смотров вольно-пожарной дружины, отъездов равно приездов высокопоставленных лиц равным образом трогательных архиерейских богослужений. Вторым пришел Нёма Соломонович Калгут равным образом третьим — двухпостовый полиция Сидор Мушка. Городовому со новосельем дали рубль, обещали отдавать помесячно — равно закрыли из-за ним двери. Сидор Мушка для самом деле был Сидором Ивановичем Коневым, же эдак на правах винишко ему шло впрок, равным образом Сидор Иванович бывал то и знай подо мухой, — так неподходящее прозвище прилипло для нему второстепенный бородавкой нате носу.

Уходя, Сидор Мушка благодарил вслед за целковик хриплым да густым бурчанием нутра:

— Ежели што — покликайте… Спррравим!.. Силка у Мушки была знаменитая, повышение узловой во городе, во кармане веревочка. По Толчку бездна шлялось пьяного равно скандального люда. Мушка хватал на охват да безвыгодный умел разжимать рук. Попадало объединение двое — да бери двоих хватало обхвата. Но тем временем симпатия тихонько да вежливенько взывал для глазевшему люду:

— Братцы, достаньте веревочку! Скрутить надобно. Боюсь опустить.

Отворачивая безграничный полисмен карман, доставали веревочку. Мушка брал ее зубами, зубами распускал ее и, мотнув кверху, юрко вязал шуршики назад, упираясь коленами во спину пьянице. Был Мушка трехпалый. Вез симпатия на площадь вора-скокоря, а тот, вроде кошка, шипел равно рвался изо рук. Мушка обозлился, ухватил его пальцами после щеку во клипса равным образом оттянул щеку. Вор заорал, искривил рот, поймал пальцы — да двуха пальца отъел. Правда, грабитель во участке равным образом помер получи и распишись другое утро, а двух пальцев от тех пор недоставало у Мушки.

Гости бери новосельи ходили сообразно комнатам, осматривали, хвалили, размежевывали…

Бойко заторговала трудолюбивая Эсфирь Марковна.

— Ой! Как да для вас для лицу сия шляпа, дамочка! — говорила Эсфирь Марковна, всплескивая руками. — Если ваша милость единаче возьмете сие эспри… и… эту адски даже если заменательную ленточку… я вы нашьем держи тулейка… ой, который-нибудь хорош лик равно какая чэрткнка! Берточка, подите на магазин!

Из-за занавески, висевшей на углу комнаты, со иглой во руках выходила черная кругленькая полногрудая Берта.

— У Берточки ручки что-нибудь особенное!.. У Бер-точки ручки скорее машина! Она вас сию секундочку нашьет.

Перед зеркалом вертелась, примеряя шляпы, модница. Она неграмотный отнимала рук через головы. И было двум женщины — высоких равно стройных неуд сосуда со ручками — во прозрачной ванне зеркала.

Подъезжали бери извозчиках, получи и распишись рысаках новые равным образом новые покупательницы. Выходила если на то пошло с подачи зана лески равным образом Лия. На низком прилавке горбились раскрытые бадейки картонок. Эсфирь Марковна спешно снимала да снимала со телега другие, сдергивала крышки, раскрывала синим, голубым, карнм глазам оранжереи цветов да гамм.

— Ну, да да не сделаете позволяется фиолетовый счеть за лучшее сверху розовый? Розовый, это — фи! В городе Вене кремовые шляпы носят жуть равно жуть даже если благородные женщины! Лиечка вы покажет такие страусовые перья… каких нет-таки на городе Москве да на городе Паризе… Вот ваш брат всего только потрогайте, какой-нибудь они выделка! Ах! Заезжайте, пожалуйста, в праздник неделе! Я привезу этакий товар… вам равно до этого времени будете ахать!.. И что-то ваша сестра говорите? Она хорошенького понемножку уделять много внимания безвыгодный один, а двое сезон!

яркая со Лией помогали мерить шляпы. Мося стоял вслед за прилавком да получал деньги. Эсфирь Марковна отпускала товар.

В спокойное время, летом, Эсфирь Марковна глядела на отверстие нате Сидора Мушку — дьявол стоял вследствие место напротив, равно как второстепенный лепистрический фонарь, — либо — либо выходила с магазина получи и распишись лавочку надышать толчковским воздухом. Лиля вместе с Бертой работали из-за занавеской. С улицы как пишущий эти строки погляжу было, равно как согнулись двумя кронштейнами двум спины равно далеко не разгибались. Мося, скучая, стоял на дверях магазина из большим носом, так сказать поставленная получи и распишись кость ладонь. На нем были модные начищенные ботинки, короткие брюки, а больший указательный левой щипанцы был засунут во микроскопичный ширма пиджачка.

Зимой леденела дверь, лавка заглыхал, Эсфирь Марковна далеко не показывалась нате лавочке, Лиля относительно Бертой невыгодный видны были вслед за лампою, всего Мося ходил на столовую «Низок» да на маленьких судках приносил обед,

— Вот они жиды, — говорил Сидор Мушка, — робить мастаки. И знают, выжиги, нежели торговать. Да шляпища ради городовой бабы никак не к твоему сведению аюшки? дороже. Они ей в кумпал-то равно прикладывают ведрышки не без; птицами… от хвостом… со цветом… Та, дура, посад винтом, раком трясет, а возьми голове — дубоватость сидит. Жид любит работа чистое: симпатия те неграмотный довольно бери посту стоять. Нашли дурака! возвышенный с годами во дворники, во золотую команду, на водовозы… Он метит в области торговой части. И гляди, на правах разживаются! Приедет симпатия те во город — три булавки нате прилавке. Свои в такой мере отнюдь не оставят: раз-раз натаскают ему товару гору. Поддержка у них корешок другу. Бегает симпатия спервоначалу, высуня язык, — точный кто такой вслед за ним не без; палкой гонится, — на правах лесной санитар изо магазина во лабаз отличаются как небо и земля выкрутасы таскает… Потом чинно сядет следовать свое дело. И сидит. У кого подешевле товар? У жида. Наш пузанчик шнобель через тебя воротит — бери, малограмотный получай товар, сказал цену — топором отрубил, натура выдерживает. А оный тебя улещивает, обхаживает, как бы гладит в соответствии с спинке, веры ему бери щетинка нет, оттого жиды ворье через рожденья, а третьяк навалит соответственно дешевке. Тем равно берут: поворот у него в какой, денег больше. У него деньжонки наобум никак не лежат, малограмотный ржавеют: некто их потеть над чем заставляет. У него деньги, наравне блохи, скачут изо рук во руки. Наши купчики деньжата на кадушки кладут, солят, казаться капусту. Зароет где-нибудь, мнимый драгоценность во подвале. И покою нет: невыгодный украли бы? Где бы оборот — они лежат. А убыток каковой заново у жида? Кушает симпатия от наперсток. Отчего только лишь они толстые бывают? Насчет, простите господи, бабов — дьявол закона своего боится. И ебенить ему некогда. Водку пьет всего в рассуждении своей жидовской пасхе. И водка-то ненастоящая… Прозывается пейсаховкой: получай пейсах, вишь, настаивают. Его вона чуждаются наши!.. А наудачу ругают. Он те возьми хоть глазом равным образом вертит: безраздельно глаза почти шесток, а новый для восток, — из усмешкой бранное речение снесет через тебя, поможет тебе во лихо кризис миновал своего. К примеру, вона я… Приду когда: эдак равно так. И бубнить нечего. Парнишка-то, носач, на ларь рукой — юрк… да достает. И приближенно по-жидовски хрюкает: жалованье-де тебе, Мушка. Нет, што говорить, уваженья достойны да жиды! По трудолюбию — первые. Так рукоделие пойдет, заберут Россию во полон. По-моему бы, их изо губернии во губернию посылать, которая место соответственно торговле равно капиталу отстает. Как направили дело, наших посадить, а их вместе нате другое место. Большая бы нарост получилась пользу кого государства! Изъездили бы приближенно всю Россию, позднее на одном каком месте утаить на кулак, тех же щей да пожиже влей где, а так равным образом выбросить сверху улицу вовсе! Boi Шмуклерша, гляди, вроде кадило раздувает! Тру-же-ни-ки! И дело-то пустое — спинка неграмотный заболит, а лишь человека требует. Барышнишки-то от молодых полет никак не приучены ко пустосмешкам — безвыездно сами, все семейка зарабатывает хлеб. Скро-омно живут, через поместья малограмотный видать. Газетчик одинокий на сером пенжочонке бегает, в свою очередь с жидов, вступить в брак собирается получи старшой-то, Берточке, денежки копят. У нас нежели денег меньше, тем брак скорее — нищих плодят. Еще дантист гостится, Калгут: по-ихнему, значит, серой кот. Все насчет себя да остается: никак не проживают, а наживают. Любят исключительно во санта-кроче ходить: собрание равным образом как-никак храм по-ихнему.

И шла с Мушки соответственно городу добрая равно тихая слава: живут, безвыгодный мешают жиды, торгуют «венским шиком».

И медленно, малограмотный торопясь, переваливались зимы, лета. Генеральша Наседкина прибавляла во весе. Был вместе с ней главный удар — несущий копьё Иванович пометка дал — равно обошлось. Часовых равным образом золотых дел умелец Буби-Козыри оказался фальшивомонетчиком. У губернатора хозяйка сбежала вместе с морожеником. Покривился небывалый помещение возьми Прогонной: динас генподрядчик поставил жульнический, не-прокаленный. Умерла нищенка: во обноски у нее нашли двадцать тысяч. На Зеленом Лугу, держи Числихе, во Ехаловых Кузнецах пролетариат разбойника убили: безграмотный давал никому житья. И опять двадцать пять целое тихо. Дуют ветра, восходит равным образом закатывается солнце, пожарные выезжают в области фальшивой тревоге прежде равно опаздывают возьми настоящие пожары, по осени воры воруют на погребах… На Рождестве равно нате Пасхе бывают двоечка студенческих вечера, филантропический шум да «лошадки». Студенты разъезжают объединение домам, в соответствии с лавкам, в области магазинам да развозят билеты. В среду равно во пятницу, согласно постным дням, нахлынывает нате Толчок деревенщина из луком, картошкой, капустой, овсом равно рожью. Изо дня на табель со всех городских посадов да концов воют фабричные равным образом заводские гудки безусловно трезвонят колокола получи и распишись островерхих колокольнях.

Эсфирь Марковна неграмотный успевала напасать товаров: ездила возлюбленная после ними из большим рыжим чемоданом во Москву, во Петербург, на Варшаву. Когда целый век безвыгодный ехала обратно, спрашивали в отношении ней покупательницы, а Сидор Мушка выговаривал вслед долгую отлучку.

— Барышней-то уведут самоходкой. Разве дозволительно бери девку положиться? Арошка иди сверху все фошка стороны в качестве кого финтит!

Весело отвечала Эсфирь Марковна:

— Вы куда достопримечательный равно ваша милость что за недремлющий человек, Сидор Иванович! Вам желательно выпускать угощение…

— Угощение оно… угощение, — смущался Сидор Мушка, — конешно, да стерегу моя персона магазин, особливо ночью, ровнехонько принадлежащий кошелек…

— Ой! Да наравне но равно хоть головой об стену бейся вас живется получи службе! — сочувствовала Эсфирь Марковна. — Деточки у вам есть?

— Не хотишь ли — уступлю… отбавлю? Ребята ранний сорт. Жанатые есть. Последыш, малец… заскребыш… не без; голым брюхом лужи меряет…

— Ах, ему нужно гостинчиков!.. Вы заходите во ряды да возьмите чуточный презент ото меня вашему ребенка!

— Хо-хо! С нашим одолжением. Благодарствовать безвыгодный устанем ради ласку. Вот подрастет парень, отдам для тебе на мальчики… там… возьми посылках бегать… А так однако Мосяка самопроизвольно мостовую топчет… Кардонки за всему городу, примерно рассыльный, разносит…

— Ах, у нас столько заказа! Самые благородные на родине берут «венский шик». На квартиру носит.

— С уваженьем — сие лучше. Публика вслед за решпект равно никак не надо, возьмет лишнюю шляпенку.

Приходили вещи держи товарную станцию: Мося из мнимый ехал выкупать. Возвращался Мося из ящиками, сидя нате возу от ломовиком равно глядючи по-под кривых улиц объединение высокому тыну своего носа.

Эсфирь Марковна Шмуклер, в духе поднимался да поднимался доходами «Венский шик», много раз равным образом помногу пересылала подарки бедным своим родственникам во Лодзь, во Бердичев, а на столицы отвозила сама.

— Вы знаете, — говорила симпатия генеральше Наседкиной, уплачивая ей аренду да дожидаясь, когда-когда та напишет расписку, а следом довольно целый век делать расчёт деньжата да лорнировать их для аристократия во фисташковом своем кабинете от немалый фотографией генерала Наседкина для стене равно картиной огромного бульдога вместе с красными глазами — получи другой, — мы, евреи, архи немалый сострадание имеем ко всякой бедность… Аи, сколь мы посылаю селедочков равным образом мануфактур после черту! Помогаю я, помогут мне. Так денег да мало, ой в духе мало!

Урчала генеральша глухим голосом:

— У кого да деньги, равно как никак не у вас? Евреи равно на Америке всегда банки захватили. У каждого еврея на Америке кушать дядя-банкир.

Эсфирь Марковна улыбалась нате дрожавшую жирную руку генеральши равно для широкое, отсыревшее ото натуги писания лицо.

— Евреи плодятся, в духе кролики, — глупила генеральша, — волей-неволей будешь посылать. У вас, наверно, в соответствии с всей черте оседлости сидят Шмуклеры?

— Ах, — вздыхала Эсфирь Марковна, — очень-очень много. И во Москве равно во городе Петербурге.

Генеральша разглаживала деньги, приникала для ним подслеповатыми глазками да вертела для свету. Недоумевающе возлюбленная говорила:

— В столицы евреев неграмотный пускают… Они да тама умеют проникать. Мы беднеем время с году, а вам богатеете. Вот дом-то временно генеральши Наседкиной, а потом, пожалуй, будем учитель Шмуклер. Племяннички на правах кукушки у меня: своего гнезда безграмотный вьют. Следующую аренду отнюдь не задержите. Условие разорву следовать три минуты просрочки. И неустойку возьму сполна. Этот… что его… зубное здоровье… задаром снял… облапошил!

— Какая цена! Какая цена! — во ужасе шептала Эсфирь Марковна — Дороже всех торговцев плачу! И примащивание безвыгодный совсем-таки. Широ. Берточкз кашляет… У Моей ножки зябнут…

Генеральша загромыхала хохотом, наступая для уходившую из поклонами Эсфирь Марковну.

— Не сбавлю… невыгодный сбавлю.. Меня, матерь моя, далеко не разжалобишь! Генералы жили, нейтрально безграмотный было, ножки никак не зябли, племя понежнее… Ха-ха! Хо-хо! Будь здорова!

И точно по мановению волшебного жезла нежнейшим на полутонах позвала генеральша Пушка, отвертываясь ото Эсфирь Марковны:

— Пупсенька, Пупсенька, ангелочек мой, наверно сюда! Пушок, выгибая спину, выставляя прежде всего передние

лапы, жизнерадостно вильнул хвостом, лайкнул равно закружился окрест широкого колокола-платья генеральши.

Изредка Шмуклеры из Арошей Зелюк, от супругами Калгут ходили во сцена да покупали ложу вскладчину.

Мося был домосед равным образом никак не ходил во театр, яркая от Арошей гуляли во антракте по мнению фойе. яркая подрагивала кругляшками низких бедер равным образом потешно смеялась. Ароша худощавый равно хлюпкий вертелся зайчиком равным образом наклонялся для ее багровому уху. Сзади прогуливались прочие Шмуклеры.

Когда приезжали возьми гастрольная поездка знаменитые братья

Рафаил равно Роба Адельгеймы, ставили «Уриэль Ако-сту», «Кина», «Отелло», «Разбойников», во театре свыше донизу сидели евреи. Будто кандиль-синап е яблоках, краснели девичьи щеки, да яркая со Лией плакали. На Аделъгей-мах для Шмуклерам Ароша равным образом подвел высокого студента, как бы внушительный золотисто-желтый сноп.

— Это видишь Алеша Уханов. Я говорил вам.

Лии пришлось бир руку последней. Она покраснела.

В антракте Алеша смешил равным образом Берту да Лию прибаутками, веселыми рассказами, прямо равно усилий брал Лию подина руку, как знал ее что-то около давно, как бы Ароша знал Берту. И Лиля думала, глядючи сверху сцену за звонка, что-нибудь симпатия в жизнь не невыгодный слыхала такого колокольчатого милого смеха, каким смеялся Алеша Уханов.

У магазина Эсфирь Марковна сказала Арону:

— Он ахти любит смеяться! И некто адски молод! Арон, ваш брат ладно его знаете?

— Как лично самого себя!

Ароша со Бертой, Лиля не без; Алешей со тех пор сплошь и рядом ходили нарушать верность в Прогонную улицу, сверху бульвары.

Сидор Мушка глядел следом парам, постукивал для морозе рукавицами да делал около башлыком хитрое, самодовольное лицо.

— Хе-хе! Шмуклерша во гору идет! Сын городского головы, в шутку ли, приобщение водит! Девки будень равным образом ноченька трудятся, а вот… свела же… протобестия, нашла лазейку! Ух, жиды сии равно мозгачи! Сорвет юноша ягодку аль безвыгодный сорвет?

Глава вторая [ направлять ]

Савва, некто а Чубук, спирт но Иванка Иванович, в жизни не никак не спал тем настоящим да обыкновенным сном, со закрытыми накрепко глазами, из похрапыванием равным образом свистом во безмятежном носу, со стоящими у кровати ботинками равно висящими получи и распишись спине стула брюками да пиджачком, каким спал город, в некоторых случаях приходило срок спать. Савельюшка малограмотный любил белой раскрытой постели. Он притыкался получай кресле, держи лавке, нате половике, нате сене, для ходу, безграмотный раздеваясь равным образом далеко не снимая ботинок.

Днем, при случае было лето, равно при случае было нужно, да при случае было можно, Савл уходил ради город, ради Чарыму, на места безлюдные, на опустелый красновато-коричневый завод, раздевался с годами равным образом мылся на Чарыме. Иногда спирт далеко не был способным одержать верх сна. Глаза бог знает кто побольше его закрывал сразу. Савёлка перемогался — равно невыгодный перемогал. Тогда возлюбленный отсыпался. Голова свежела. Приходил симпатия в Чарыму от узелком на газетной бумаге, менял бельишко равным образом заворачивал на газету грязное.

Часто была гонка. Унюхав его след, сыщики шли до пятам. Саввушка кружил сообразно улицам, до переулкам, сообразно проходным дворам, перелезал от заборы, входил на дома, прятался подина мостами, нонче безвыгодный уходил ото сыщиков. И дружно вместе с ним скрывался равным образом прятался да кружил узелок со бельем. Запоздно некто заносил его для Никите. Оттуда брал узелок Сережка, равным образом родимая Сережки стирала белье.

Был вновь костюмер Янкель Брук. Жил некто держи заднем дворе, во старой бане, для Золотухе. Пробирался равным образом тама Савельюшка со своим узелком.

— А! Вы принесли материал! — говорил Янкель, пряча близкие иллюминаторы ото мастеров. — Очень хорошо. С примеркой пишущий эти строки приду сам… Мы уже отнюдь не начинали шить, так вы, пожалуйста, будьте покойны: бруки будут получи вас, как бы вкопанный…

Узелок равно связывал равно мешал. Хотелось запустить его через себя во канаву, желательно завезти для забору, так у Саввы ввек малограмотный было столько денег, так чтобы купить новое бельище равно швыряться старым.

Зимами приходилось трудно. Мерз на легком осеннем пальто. Не мылся месяцами.

Савельюшка знал равно помнил и оный и другой извилина улицы, проходные дворы, полицейские будки, сыскное, жандармское, посты сыщиков, знал сыщиков за лицам, за походке, в соответствии с праздник особой, неповторимой ухватке грясти да нести во глазу ловучий огонь. Лишь закрывал глаза, Сава помнил всегда явки, имена равным образом прозвища товарищей, помнил адреса нужных квартир на столицах, а после новые явки явок, новые имена равно прозвища… Настороже, таясь домов, людей, деревьев, охранял да размерял первый попавшийся кровный шаг, оберегая явки, терял блат равным образом налаживал их, попадал во ночные засады равным образом облавы, прятался получи крышах, на дымовых трубах, бери чердаках, во собачьих будках, следовать помойками равно колодцами, подлезал бери животг на подворотни, замерзал во сугробах, выступал получи кружках, получи и распишись массовках, пробегал десятки верст вместе с сухим равно шершавым ото жажды языком.

И что-то около Сава жил неделями, месяцами, годами… Приходило нежданно-негаданно изнеможение. Уходил через сыщиков — равным образом против всякого чаяния останавливался. Хотелось спать, желательно вступить в брак им встречу равно положить отступать руки, дабы жуть до чего равно сильно скрутили, отвели и, главное, дали уснуть.

Сыщики бежали стремглав. Кидал сверху них свежий заостренный взгляд, — равно дух вскакивало, толкало вперед, безвыгодный давался… Жажда смотаться сменяла усталость — равным образом симпатия уносился Саввой, Чубуком, Иваном Ивановичем.

Уходил равно смеялся, передыхая ото погони на безопасном месте, вытирал липкий, мокрый, взмыленный пот.

Ночью дьявол лежал, приткнувшись бери диване во богатой равно раскошной квартире. И малограмотный был в состоянии затуманить глаз. От недосыпа приходил бессонница. Каждый урбанистический булыжник сторожил Савву — сновидение давал изворотливость, хитрость, проворство, — тараньки далеко не закрывались.

Как навесной шафранный бленда сверху ветру, Савл подрагивал нате ногах да сипло, нескончаемо говорил нате массовках, бери кружках, для собраниях, слушал тугим ухом, сипло кричал, морщился, а дальше опять уводил сыщиков ото товарищей, вхолостую искал приюта возьми ночь, хранил устойчивость спавших во укромных местах складов литературы, оружия, юхники…

В полдюжины утра некто слушал фабричные равно заводские гудки… Иваны, Петры, Сидоры, Марьи всплывали сразу во отягченном, усталом мозгу, вспоминались лица, волосы, улыбки, Савел видел, во вкусе протянулись для нему телеграфные кабель ото фабрик равно заводов, из всех улиц города, от задних дворов, изо особняков, а повыше, надо городом, для высоких фабричных трубах, кабель шли соответственно всей России. И линия оглушительно, звонко, меланхолично гудели во ушах… В бреду, будя хозяев, Савелий просыпался.

Пил ненасытно равным образом с жадностью воду, морщась через липкой равным образом душной испарины, косил бельма нате белевшие окна да ждал дня. Савёл вскакивал, искал бумагу, карандаши, присаживался для из голу равно быстро, давя сердце касательно стол, писал держи одной стороне листа, ясно отставляя букву через буквы. Резко рвалась периалгия во сердце, закусывал уста и… пережидал, эпизодически бель утихнет да при случае остынут беспричинно вспыхнувшие щеки. И сызнова трусил согласно улицам неделями, месяцами, годами…

Савл сваливался… Тогда во Никта дьявол шел для первой загородной станции, садился во электричка равно уезжал. Там на маленьком городишке, во гостинице, Саввушка отсыпался.

Савельюшка возвращался обратно. На вокзале выходил с вагона бритый, не узнать единица вместе с маленьким саквояжем, на синих очках, не без; тросточкой, проходил мимо стерегущих зенки сыщиков да ровно садился нате извозчика.

Саввушка снимал комнату сверху людной улице да переставал взяться Саввой, Чубуком, Иваном Ивановичем. В комнате жил основательный господин, интересующийся нате доля со капитала, поклонник моциона, театра, цирка, едящий по части ресторанам да увеселительным заведениям, время с времени ночующий безграмотный на хазе равным образом приезжающий эпизодично навеселе, утром, из дамами.

Бессрочный свидетельство от полицейскими пометками возвращался с участка. На втором, получи третьем месяце устойчивый владыка исчезал. Квартирная сама находила для столе финансы ради квартиру. В найт будочник да жандармы оцепляли дом. В комнату входили со обыском, рыли, поднимали полы, обдирали обои. На подоконниках, бери косяках, слезя глаза, мучились подчитать кем-то написанные неразборчивые слова. Карандаш стерся, выцвел — да штифты у чтецов плакали, краснели.

Савельюшка укрывался. И сызнова ко нему тянулись телеграфные линия через фабрик, ото заводов, ото явок, с кружков, через дальних равным образом близких городов. Он малограмотный спал, отнюдь не мылся, голодал, хрипел с собраний, споров, речей, бесновался с провалов, ожесточался, застеганной клячей трусил в области окраинам, заводил новые связи, знакомства трудные, опасные, ровкие…

Медленно равным образом хладнокровно дымили фабрики равно заводы… И катился ото них ровный, не терпящий возражений гудение в области окраинам. Ава скучал, сомневался… А временами испрошенный у Бога издалеча видел, во вкусе выходили трудящиеся с ворот, изо проходных будок, изо калиток, серебристо шумели, толкались, бежали побратим ради другом, подставляли ножки, кидались зимою снегом, в летнее время катались на борьбе в придорожном лужке… Тогда да дьявол молчаливо кидался снегом, боролся, кричал, пробегал проходные будки, скрипевшие калитки да широкие рты ворот из темно-рыжими корпусами, грудами рваного железа, хлопковых куч да ящиков из-за ними.

И возьми смотру первого мая, если коренной единожды праздновали маевку, симпатия видел красненькое знамя, такое детское, маленькое, обломок девичьей красной ленты, — а оно вырвалось головней по-над Прогонной улицей. Савл задрожал, рожа снег возьми голову состарилось, передвинулось, искосилось, дьявол отвернул лупилки в забор, замигал не раз да влажно. Потом наскакали драгуны… И что проливные дождяные струи, засверкали по-над головами шашки. Савёлка побежал совокупно из другими, а образина озадаченно да счастливо плавало несходящей улыбкой.

Он ждал — с сего радостного лета первомайский праздник — одиночный яблочный спас во году — пробирался для Прогонную вследствие всё-таки кордоны равно пикеты сыщиков, жандармов, солдатни… Прогонная совершенно густела равным образом густела…

И когда, во нераздельно год, заперли Прогонную со всех сторон, — рабочие руки длинными черными колоннами, во вкусе многие составы вечерних поездов, развернулись да пойдемте в соответствии с бульварам. Шли до бульварам да пели. испрошенный у Бога первоначальный единовременно слышал, на правах умели рабочая сила распоряжаться тяжелые колокола песни:

Вставай, подымайся, наемный рабочий народ,

Вставай держи борьбу, люд голодный,

Раздайся вопль обметать народной —

Вперед! Вперед! Вперед!

Сыскоса, по причине заборов, коснули тяжелые ливни пуль… Закрошилась беляшка береза, забились в пику звонки стекла на рамах, задырявели, плеснулись в сторону в ограда рабочая сила составы поездов, смешались тысячи пле-тучих ног равным образом рук, хлынули за бульварам, легли бери выгнутые автомобиль бульварных аллей, да подымались головы равно бились в рассуждении землю, прижатые ливнем. Савел задумчиво говорил лично вместе с собой, покачивая равно укладывая простреленную ногу у Никиты получи погосте:

— А идет! А идет!

И заново начались те но неверные, обманчивые будни.

Чаще равно чаще никак не слушалось Саввы сердце. Оно что бы вываливалось на подмышку припухлым мешочком равно отстраняло ото тела левую руку. Сердце предисловий переворачивалось на сиськи да кидалось на голову комками крови, названивало на ушах далеким звоном из островерхих колоколен. А главное, оно мешало ходить. Савел застревал держи заборах, сваливался от них да далеко не был способным встать, отползал на бурьяны, лопухи. Сыщики ходили рядом, а возлюбленный пригибал ко земле голову. И шары всплывали обидными лужицами слез.

Сердце на короткое время угомонялось. Ава вдругорядь кружил, неся легкое плод любимых забот да тревог, неделями, месяцами, годами… И неграмотный доносил.

Июльский ташкент был, что костер: палило сверху, палило снизу. Сверху горестно дышало рыжее, плавкое солнце — львиная один не без; огненной бородой:

Рыжий красного спросил:

«Где твоя милость бороду красил?»

«Я возьми солнышке лежал,

Красной бородой дрожал!» — а внизу пусьера лежала густая, зола-перекаль, пылила, порошила горячим паром, темнила Савву около рубашку, осаживалась нате шее жгучими каплями солнечных рос. В гостинице «Золотой Якорь» остановился разъездной агент завода «Шарикоподшипник». Он внес на закидон микроскопичный гроб равным образом ножны вместе с мандолиной. В главный воскресенье разъездной агент выходил да вернулся время упущено домой: бегливая, настойчивая действие коммивояжерство! И отнюдь не играл получай мандолине. Утром возлюбленный медленно безвыгодный вставал, вместе с завязанным горлом пил чай — да сызнова лег.

Сердце у Саввы лезло во подмышку, груди теснило равным образом распирало. Будто хотели изорваться ребра.

Лакей смятенно заглядывал во двери. Савл поманил его рукой, одними пальцами, равным образом прохрипел:

— Доктора… невыгодный зовите. Это — припадок… Это пройдет само… Завтра встану.

Ночью дьявол держался застывшими руками ради кровать, отгибал голову получи подушке, пережидая редкое равным образом больное дыхание. Сердце так стучало колотушкой равно поднимало фальшивый сосец мелкой равным образом сильной дробью, так замирало, ноя… И между тем острог зимняя основа жизни катилась до телу… Забытье да могильная тишина сменялись кашлем, хрипом, клокочущим во горле воздухом, бившимся во раскрытом подавившемся рту. В забытьи повторялись сны старые, привычные, пугающие. И уже тяжелей, невыносимей было подниматься ото них равным образом крючиться на золотом электрическом свете. Нога свалилась от кровати… Ей было холодно. Но Савёлка далеко не был способным отломить ее через пола.

Время ночное, по образу долговременный конец во темноте. Савёлка всё-таки шел-шел-шел — равным образом малограмотный был способным дойти.

И против всякого чаяния на радары ему звонко, переливчато, вместе с перебоем, ударил звон. Он раскрыл глаза, пошевелил пальцами, свободно равным образом безвозбранно вздохнул, понял: звонили для обедне у Афанасия Александрийского, в Сенной. Коридор проснулся. Лакеи стучали чайниками. На подносах дребезжали равно стеклянно звенели стаканы. Шаг лакейский — торопкий, шаркающий, мешался со медленно грузным, приземляющим, богатым шагом…

Савельюшка сел получи и распишись кровати — да тем временем который раз перекувырнулось проснувшееся сердце, завозилось во клетке большущий запертой птицей, затрещало равно замахало да забило птичьими крыльями. Савёлка обессилел равно вытянулся на Удушье.

Очнулся нате полу. И ещё раз звонили жидким звоном, Сава понял: звонили ко всенощной.

Савёл расчетливо поднялся нате ноги, прошелся за комнате, задохся, безвыгодный веря, боясь своих шагов, — равно стал медленным темпом одеваться.

Держась следовать перильца, Сава спустился за лестнице.

Савел огляделся у калитки желтенького на флэту получай Козлёне.

— Зелюк, — понизив голос сказал Саввушка на круговой маленькой комнатушке, — я, кажется, умираю… Сердце… Я на «Золотом Якоре». Следи… Когда умру, сообщи во общеобластной комитет. Пускай посылают другого. Береги технику…

Зелюк засуетился, забегал до комнате, усаживал получай кресло опухшего равным образом одрябшего Савву. У него дрожали взрослые красные губы, глазищи до чрезвычайности бегали бери гипсе лица.

Савельюшка дрогнул голосом:

— Прощай, Арон! Кланяйся ребятам… всем. Хвоста безграмотный было следовать мной…

Они обнялись равным образом поцеловались… Зелюк забормотал:

— Савва… Савва… оставайся… у меня… я… провожу тебя…

Савёлка осуждающе покачал головой да пошел, горестно передвигая ноги. Зелюк кинулся получи кровать, свернулся в клубочек да закрыл голову подушкой. Подушка покачивалась равным образом пищала жалобным тоненьким плачем.

Ночью Савел умер.

Зелюк из утра сидел во Пушкинском сквере, назло «Золотого Якоря». На широкой площадке, окруженной подрезанными, на правах огромные шапки-боярки, вязами, детишки водили хоровод.

Маленький, предлогом кролик, мальчонок втихомолку запевал:

Как у наших у ворот

Муха песенки поет,

Муха песенки поет,

Комар музыку ведет.

Аи люли, аи люди!

И тьма подхватывал со восторгом, из печалью:

Комар музыку ведет…

Зелюк вслушался, безвыгодный был в состоянии отвлечь глаз: ему было малограмотный по части себе. А мальчонок поднимался голосом кверху, в духе за ступенькам:

Стрекоза пуститься в пляс пошла,

Муравья со из себя звала:

«Муравейка, золотой мой,

Попляши-ка твоя милость со мной!»

Ай люли, любый мой!

Зелюк положил вблизи нате скамейку книгу. И в качестве кого амором некто захлопывал ее, упала свыше клякса да брызнула с книги назад на глаза.

Мальчик звонко, что сыпались серебряные деньга получи и распишись плиты, тосковал:

Я равным образом взыграла душа бы поплясать,

Да олигодон бог ваш покорнейший слуга устал.

Аи люли, пишущий эти строки устал!

Все соломинку таскал

Из подвала во сеновал.

Хор забрызгал, заплескался печальным припевом:

Аи люли, во сеновал.

Дети не проронив ни звука завертелись, вытягивая дружище у друга ручонки, как черепаха перешли для широкому усталому шагу, дрогнули для месте, что останавливаются карусели, передернулись изредка равно вкопались на песок. Мальчик-запевала засеменил ножками с круга, вытирая потные щеки. Зелюк более малограмотный смотрел да тер упорно равным образом очень переносицу.

У парадных дверей «Золотого Якоря» привалились ко столбам сыщики. Прошел в середину украшение городовых. Потом подъехала вместе с красным накрест карета. Потом неограниченно раскрылись двери. Двое городовых выскочили с дверей, отогнули полотнища для стене равно держали их. Савву, прикрытого пальто, вынесли в носилках, положили нате мостовую, перехватились руками равно стали влагать во карету. Подъезжали извозчики от биржи, подхлестывая лошадей.

Городовые отгоняли.

Карета отъехала. Городовые вошли назад во здание. Зелюк подумал: «За-са-да» — равно улыбнулся горько. Площадь пустела. В Пушкинский сквер вошли двум сыщика равно сели во крайней аллее ради сквозистый решеткой.

Тут Зелюк заметил под боком ото себя: после вязом сидел лицо равным образом язвительно косил нате него единственный глаз. Зелюк неестественно зевнул, потянулся, взял книгу да недалече подошел для хороводу. Зелюк постоял, скучая, скользнул глазами на жадные тараньки сыщика да вышел получи площадь.

Зелюк шел никак не оглядываясь равно вел из-за собою сыщика.

Ночью колыхалась да жалостно пищала клин на желтом домишке для Козлёне, равным образом красные маленькие глазки глядели упорно, одиноко во тихую темноту.

На смену Савве приехал Иван, дьявол но Волк, некто но свет Будкин.

Глава третья [ руководить ]

Упала рюмка для проржавевшей рабство во спальне генеральши Наседкиной. Лизнуло шторы, обои, мягкое — да заполыхало! И потекла красная вохрение в соответствии с паркетным полам, подо плинтуса, подина переборки, открыла внутренние двери, проглотила портьеры да заохала по части комнатам большими красными кострами, затрещала сухо, отчетливо, неумолкаемо. Собаки подняли лай, кидались во окна. Кошки заныли получай подоконниках. Горничные выскочили со криком в улицу.

Тут Сидор Мушка, дремавший у будки получай лавке, раскрыл зеницы равно увидал в месте на дому генеральши Наседкиной грандиозный багряный фонтан. Забили во набат. На каланче вертелся фонарь. Через пространство бежал люд, запинался, падал, вставал — равным образом бежал снова. Мушка кинулся во будку, затопал оттеда из медной трубой — равным образом затрубил тревогу. Соседи генеральши Наседкиной вытаскивали бебехи вследствие окна равно двери да складывали получи площади. Из улиц, выходивших получи Толчок, вынеслись из факелами пожарные — верховые — равным образом подскакали для пожару. Погодя загремели пожарные дроги, лестницы, багры — да медные, покрасневшие щеками пожарные механизмы выкатили получи и распишись площадь. На полымя враз бросились со рукавами, лестницами, баграми.

Генеральша Наседкина приехала с гостей да получи и распишись всю участок закричала:

— Пупсенька! Пупсенька! Где моего Пупсенька! Дайте ми мои Пупсеньку!

И заплакала да развалилась, в духе тесто, вылезшее изо квашни, получай руках приживалки.

Генеральше подали стульчак с груды наваленных соседских вещей. Генеральша плакала да взывала.

Рукава, извиваясь, ползли по мнению земле, поднимали для полымя медные горла равно шипели белыми выстрелами клокотавшей воды. Огонь пил воду пересохшими губами — равно его далеко не могли напоить. Он захлебывался во одном окне, откидывался назад, будто расстроенный толчком, а во другом окне возлюбленный лез вон, выпячивал большую красную грудь — равным образом рябиновые волоса, вставшие дыбом, подпирали крышу.

— Людей несть ли? Людей несть ли? — кричали для площади.

Пожарные подставляли для окнам лестницы — царапали закопченную опушку дома. Народ перебегал со места получай место, качал машину, подхватывал багры, распрямлял рукава. Уставали одни, подбегали другие.

Прогромыхали совершенно пожарные части равно прыгнули для огонь, поливая мутной, желтой вплавь крепнувшее пламя. Тут всего-навсего глядишь целое заметили сиявший на огне золотобуквенный коврижка вывески «Венский шик».

Бывают такие беспробудные долгие сны, рано или поздно снятся человеку пожары да безграмотный торопится некто пробудиться.

Эсфирь Марковна Шмуклер вскочила получи кровати. В красной комнате отнюдь не было стен, потолка, а токмо крутился да завивался, на правах порошина получи и распишись дороге, подмазанный огнем дым.

— Мося! Берточка! — закричала Эсфирь Марковна.

— Мама! — закричали да Мося равно Берточка.

И, склонясь ко полу, они начали разведывать дружок друга. И спереду равным образом раком рванулись двери, зазвенели продавленные стекла, вихрь ухнул соответственно хомнатам, равно суета уходи получи и распишись улицу, зачадил едучей кислотой, качнулся по-над вывеской равным образом проглотил ее золотую спину, замазал пухлой пуховкой гари равным образом Симуха Пятачкова равным образом мадемуазель Эсфирь Марковну Шмуклер. А совместно из наглотанным дымом, зажатым кашлем в рту, Шмуклеры поняли человечий грохот из-за стенами, треск огня равным образом громкие, злые приказы слов:

— Выхо-сди-и! Выхо-о-ди-и!

Комнаты пожижели через дыма: буран пронес обман чувств везде равным образом угнал нате площадь. А на двери, во окна лезли пожарные факелы, медные рты рукавов, скрученные когти багров равно наносники багорцев.

Эсфирь Марковна похватала руками продымленную пустоту комнаты, зашаталась, ее подхватили равным образом вывели бери площадь.

Мося метался в соответствии с магазину, а помощью голову летели от телега картонки, коробки, шляпы со дрожащими перьями, предлогом выпускали с клеток птиц, равным образом они непривычно, облетев круг, садились держи землю. За птицами разматывались ленты и, на правах кишки, путались лещадь ногами, мешали ходить, тащились ради подошвами, ради каблуками…

яркая не без; цветочным горшком выскочила из-за Эсфирь Марковной, полунагая, ужасно глядевшая нате толпу. Потом взвизгнула, увидав дрожавшую на полузабытьи родительница неподалёку от генеральшей Наседкиной, равно подскочила ко ней. Какие-то бабы окружили их, отгоняли мужчин, откуда-то взялись шали, юбки, простыни…

В двери ножками ввысь торопились стулья, прокачался безграничный тахта вместе с охапкой лент для нем, дрожали получай нежных стеблях накрененные цветы, расползались да падали столбики картонок, хрустели равно рассыпались, разминаемые ногами… И беспричинно было счета цветов, в чем дело? казалось, «Венский шик» торговал цветами. Эсфирь Марковна не без; Бертой сидели предлогом на низкорослом кустарнике, выросшем в площади. Генеральша Наседкина через плач улыбнулась равно держи постой забыла Пупсика.

Мося на длинной ночной рубашке выскакивал с дверей магазина получи народ, повертывался равно убегал внутрь, синь порох безграмотный вынося да неразумно размахивая руками.

— Жид-то ополоумел! Штаны бы надел!

— Кто хошь спятит, рано или поздно столько добра пропадает! До штанов ли человеку теперь! Ишь, что носом-то загребает!

— Жиды — они жальчивые ко своему богатству!

— Пожарные спасли. Задохлись бы, пархатые!

— Добра сего никак не жалко. Одним жидом меньше. Поди, самочки равным образом подожгли: шубу выворачивают.

— Товар застрахован, а дом — чужой.

Огонь согласно опушке добрался до самого низу. В боковушке, наверху, рухнул потолок, продавил пол, кошелка искр выкинулся во иллюминатор бери площадь.

Тогда блестящая захныкала и, схватившись во колена матери, закричала:

— Мамочка! Мамочка! Это… я… погубила… сие я! Эсфирь Марковна опечаленно равным образом жутко твердила нате всю площадь:

— Вое хосте гемахт, Берточка! Вое хосте гемахт, Берточка!.. Там!.. Там!.. Там!..

И показывала рукой возьми землю.

Радостно прокричал какой-то догадавшийся человек.

— Деньги во подвале! Деньги показывает!

— Кому што, а жадина неграмотный позабудет!

— Деньги к жида первее всего!

— Полицию! Полицию! Где полиция? Пристав! Пристав! — заорал, появляясь на дверях, пожарный. — Околоточный надзиратель! Скорей, скорей сюда!

Сидор Мушка наклонил голову равно вставился на двери мзгазиьа. За ним побежал пристав, околоточные, городовые.

блестящая положила получай колени матери голову да сильно прижалась для ней. Эсфирь Марковна пошевелилась, поежилась почти шалью — да безграмотный сводила стоявших лично бельма через дверей.

Из магазина, держа почти руки, Сидор Мушка вывел двоих людей во темно-синих блузах. Они закрывали зеницы ладонями и, по образу слепые, ощупывали мостовую ногами. Третьего околотный держал следовать жабо пиджачка. Мося кое-что бормотал приставу, а оный потешно ухмылялся равным образом сжимал во кулаке совлеченный от Мосина плеча протока ночной рубашки. Эсфирь Марковна с жадностью глядела равно держалась после Берту:

Кто-то вопрошающе крикнул:

— Во-о-ры?

По толпе заперекатывалось, покатилось:

— Воры… воры… воры!

Тут генеральша Наседкина взвизгнула, вставая со стула:

— Поджига-а-те-ли! Во-о-т они, поджига-атели! Народ постоял, качнулся назад — равным образом комната вал

замахнулась, нависла злобно равным образом ревуче.

Волна подбиралась для ногам, закручивалась от боков, находила быстрее-быстрее-быстрее…

Пристав выскочил вперед, махая в шашку да крича:

— Пожа-а-рные! Пожа-а-рные! Водой их попотчуйте!

Все обратились для неизвестным людям. Дом генеральши Наседкиной горел вольготно да весело. Пожарные опустили рукава. Вода лилась нехотя равно ни за что нате грязную мостовую. Машины остановились, коромысла поднялись кверху.

— Не напира-а-ть! Не приспевать возьми шаг — ревел пристав.

— Поджига-а-тели! Поджига-а-тели! — вопила генеральша.

— Смерть им! — кричал народ.

— Поджигателей укрываете!

— Бери, ребята!

— Жиды остров поджигают!

— Полиция после жидов держится!

— Жиды городец поджигают!

Пристав суматошно поскакал нате месте равным образом взревел возьми генеральшу Наседкину.

— Молча-а-ть! Заткни-и-те ей горло! Отвеча-а-ть заставлю!

Двое городовых грозно замахали кулаками по-над генеральшей. Генеральша Наседкина остолбенела, съежилась, замолкла равным образом ото стыда закрыла физиомордия руками. Неизвестным людям Сидор Мущка скручивал грабли назади — равно торопился, одним глазом стреляя во толпу. А народность сызнова надвигался, равным образом шум беспрерывный, будто бы гремел громыханье за версту да целое нарастал, якобы опасность сейчас шла по-над городскими предместьями, первые облачные отряды еще вступали получай площадь, грохотание ворочал камни гнева.

Неизвестные связанные сыны Земли жались союзник ко другу, а недалеко клокотал вороной порох на черном котле. Эсфирь Марковна да блестящая точно вкопанный сидели на цветах. Большой фикус тихонько покачивался.

С грохотом равным образом жестяным треском осела возьми сам стегно крыша. Генеральша Наседкина протянула первоначально руки… И дружно из приживалкой предисловий несомненно стали слышны их голоса:

— Тушите! Туши-и-те!

Брандмейстер опомнился да погнал пожарных для пожару.

Городовые свистели равным образом махали извозчикам. Извозчики начали настегивать лошадей, норовя вырядиться со площади. Городовые побежали вслед за ними. Но отвали извозчикам перегородила подразделение солдат, ахнуть неграмотный успеешь выдвинувшаяся с переулка. Городовые нагнали извозчиков, сунув им на горбы, а те не проронив звука отодвигались, дергали вожжами, оборачивали лошадей.

Народ, в духе раздвигаемые вихрем деревья, раздался накануне солдатами.

Солдаты встали серой глядящей цепью. Неизвестных посадили сверху извозчиков. Они с налета оборотились получай пал да продолжительно из-под ладошек смотрели для него, для повисшую напротив обгорелого фасада почерневшую вывеску со золотым загаром слов «Венский шик» да возьми отвалившиеся, наравне приют оранжереи, стеклянные полотнища магазинных дверей.

Народ кричал вдогонку жадно, обидными, неотомщенными голосами. Кто-то швырнул камень. Камень провизжал да ударился насчёт дугу. Извозчики погнали лошадей. Пристав топал ногами, как бы огромные черные тараканы, на блестящих шпорных сапогах получай Эсфирь Марковну, возьми Берту, для Моею:

— Жидовские морды! Ехидны! Подкопщики! Недоумевая, спрашивала генеральша Наседкина:

— Ка-ак? Ка-а-к?

— Вот-с! В вашем доме-с… Ищем-с! Три года! Пристав наклонился для маленькому, в качестве кого божья коровка, уху генеральши, а впоследствии гаркнул городовым;

— Взять их!

Сидор Мушка втайне пнул Берту.

— В-вставай!

Пристав от усмешкой моргнул Сидору Мушке:

— Нельзя бить, Конёв!

— Слушаюсь! — громыхнул Сидор Мушка. — Ну-у! Ковыляй, Фирка! Ты… наперед… Моська. Кажи носом бабам дорогу. Во-о-т… ка-а-к пришлось!..

яркая с убитым видом ныла да держалась следовать бедро. Фельдфебель отрядил троих шпрот вместе с винтовками. Шмуклеры идемте усталой, волочащейся походкой. Впереди шагал Сидор Мушка, прочно да громогласно переставляя получи и распишись камне большие, в качестве кого копыта битюга, каблуки сапожищ.

Народ, недоумевая, шептал:

— Повели… повели… Шмуклершу повели!..

— Воины, жидовочку-то пошарьте!

— Ух твоя милость и… еврейка ядреная!.. Сыпь знай!

Народ гоготал вдогон медленно равно весело. Мальчишки бежали из боков, забегали вперед, делали изо подолов рубах лопухи равно кричали:

— Свинячье ухо! Свинячье ухо! Сидор Мушка кротко урчал:

— Я видишь вас! Жиды свинины безвыгодный кушают, а ваша милость дразните, озорные! Фирка! Ты в качестве кого нащет свинины смекаешь?

Солдаты шли молча. Шмуклеры безвыгодный отвечали Мушке.

— А! — торжествовал Мушка. — И метать перуны таперя тебе безграмотный полагается. Шиш тебе да мальчонка выше- во услуженье пойдет. Острамилась держи цельный город! Хи-и-трая! Пугало огородное, красивый да я — уваженье делал, как бы каким благородным людям верно богатым. Тьфу! Тьфу!

Дом догорал. Зарево сейчас побледнело да исходило розовевшим выцветшим ситцем. Ушли во предутренние дрогнувшие полусумрак дома. Пожарные как черепаха ковырялись на пожарище, оттаскивая обгорелые бревна держи дорогу. А тут, играя медной что есть силы воды, заливали, невыгодный торопясь. Но племя невыгодный расходился. Нагнали полиции, густым тыном заслонившей приземлившееся пожарище. Подъезжало заспанное тревожное начальство: полицеймейстер, жандармы, офицерье… Сыщики колесили глазами на толпе, подслушивали, заводили разговоры, приглядывались… Начальство светлело у огня мундирами, эполетами, кителями, окружало генеральшу Наседкину пестрым хвостом да дожидалось конца пожара. Скакали вспять да первым долгом из приказаниями конные городовые равно наклонялись из лошадей для начальству. Народ с жадностью равным образом настойчиво стоял.

Потом брандмейстер впопыхах кинулся ко полицеймейстеру да вытянулся на пороге ним, щелкнул сапожками да до такой степени но одна нога тут кинулся получи пожарище, ревя нате пожарных. Пожарные ожили, замахали топорами, чохом равным образом подумаешь расчищая с дороги начальству, поливая горячую золу изо трех рукавов сразу. Поперек пожарища пролегла широкая, символически дымившая полоса.

Из-за ярмарочного на дому протопали за мосту казаки равным образом поскакали для пожарищу. Народ колебался. Передние магазин повернули спины, задние отодвинулись ко домам, для воротам, для калиткам, только устояли. Навстречу казакам отошел ото генеральши Наседкиной полицеймейстер равно повел рукой. Казаки солидно сгрудили лошадей. Мохнатый жизненный частокол езжай вперед, перебирая ногами, оттесняя племя на тупики равным образом переулки.

Начальство вульгарно получи пожарище. Генеральша Наседкина по-под руку вместе с приживалкой проследовала ко середине, наклонялась, показывала равно подносила для глазам покойник платок. Потом пригромыхал в жилище фургончик Шиперко равно остановился, вроде хутор, у пожарища. Народ безграмотный отрывался, далеко не дышал…

— Братцы! — неизвестно кто с настроением равно хвалебно выкрикнул, — машины… машины…

Городовые по части два бережно переносили на кузов таинственные машины.

— Подкоп, никак не иначе!

— Ловко заправлено: у жандармов в носу.

— Значит, сицилисты орудовали, а далеко не поджигатели!

— Шмуклерша-то, Шмуклерша-то, братцы!

— Сгубило жидовку золото!

Хлопнула дверка, равно фургончик покатил обратно. Начальство также разъезжалось. Пристав подошел ко казакам да вдругорядь затопал, закричал держи неуходивший народ.

— Чего стоите столбами? Какое после этого представление? Все кончилось! Расходись! Ж-живо!

Утро пришло пасмурное, слезливое. Был грубый день. К Толчку подъезжали мужики изо деревень, шли бабы со Зеленого Луга, вместе с Числихи, со Ехаловых Кузнецов. Казаки никак не пропускали. Во цельный с утра до ночи дотлевало пожарище. И следовать казацкими лошадями поголовно воскресенье тлел народ. Городовые увозили черт знает куда для дрогах дары флоры беспорядочно не без; коробками равным образом картонками, оглядываясь, совали на карманы пестрые хохлы лент.

Посты сняли ночью. И между тем язык побежал получай угольки для дому генеральши Наседкиной.

Сидор Мушка задумчиво глядел бери пшено полоса на знакомой равно полной покамест минувшее бочке домов в Толчке.

Он добровольно равным образом тепло говорил:

— Пожарные вроде обшарили комнаты, слышат-послышат: на чуланчике по-под полом стучит… глас человечий зовет. Тут… они после полицией. Тоже смекалистые! Троих рабов божьих выволокли, сицилистов. Пожарный одинокий на дыру слазил. А ваш покорнейший слуга ради ним… Поглядели мы — а затем механизмы непохожие равным образом ящички. Ма-а-ленькая, махонькая такая комнатушка-погреб, а во боку суша выбрана уже нате такую комнатушку. Года три, говорят, около землей, сволочи, жили. Обогреваться ко Шмуклерше вылезали. Спали, дьяволы, на норе — далеко не иначе. О! Спасаются ныне люд ка-а-к!

Сидор Мушка с убитым видом замолчал, долготно вздыхал да завистливо добавлял:

— Пожарным большая лавры будет… А к меня одинокий конфуз! Не уследил, верста!

И злился зараз Сидор Мушка:

— Чего обступили? возвышенный малограмотный бери посту стою для того вашего брата? Чево вселенная заслоняешь?

Глава четвертая [ исправлять ]

Задолго хуй тем во вкусе погорела генеральша Наседкина, начиналась тут единаче весна, пришли после норд во «Венский шик» три человека равно неграмотный вышли обратно. Были сии три человека Сергейка Бобров, Матяша Ахумьянц да Ваня Галочкин.

Рядом вместе с кухней, на чуланчике, был сложный люк, идеже хранила генеральша Наседкина на добрые богатые время своей жизни вина.

Гости Эсфирь Марковны Шмуклер спустились на люк. На полу затем стояли: с ручным управлением высокий станок, выщербленная с времени деньги из ящиками на шрифта, бидончик краски, железная металлическая доска, а получи полках лежала подпергамент равно свертки со шрифтом. Мося светил семилинейной лампой не без; отражателем.

— Квартиру берем, — сказал, смеясь, Ваня Галочкин, — вывешивание подходячее. Тесновато! Понадобится — расширим.

В промежутке посередь двух полка был вбит двоетес на лампы. Ваня Галочкин принял с Моей лампу да повесил ее.

— Захлопывай дырку, Мося! Мы после этого нате будущее снарядим корабль. Может, равно здорово поплаваем!

Сергиян Бобров сказал:

— Ты закрой крышку, Мося, невыгодный верно ли чрез нее свет?

Мося осторожненько закрыл творило равно прошелся соответственно нему. В чулане было темно: творило накрепко прикрывало. Мося посидел в всех уголках чулана, отворял да затворял двери во коридор, зажигал спичку. Наконец некто приподнял одну половинку равно солнечно свесился во люк:

— Шик! Венский шик! Даже ничего-таки никак не видать!

— Ну, добре! — безжизненно равно неторопливо ответил Ахумьянц. Бобров испытывал помещение.

— А твоя милость сызнова раз, Мося, закрывай… равным образом слушай, в качестве кого автор будем говорить.

Мося слушал, стараясь безграмотный исключить шороха пролетавших пылинок.

— Ну, как? — шепнул Бобров, подымаясь кверху.

— Да, немножечко слышно…

— Это худо, — поморщился Ваня Галочкин. — Дайка аз многогрешный самолично проверю. Ахум, говори. И постучи внизу щеткой. Урони чего-нибудь…

Ваня Галочкин вылез во клеть да вкупе от Мосей принялся слушать.

— Придется обивать пробкой — тут-то могила, а безграмотный помещение. Так не велено работать.

— Я бредить безграмотный буду, — не шутя заметил Ахумьянц. Галочкин щелкнул пальцами.

— Я думаю, следует выйти глубже во землю. Подковырнем бочок… Подальше с крышки. Звони во колокол — шишка на ровном месте далеко не услышит. Мося правда девицы земельку вытащат… Куда всего только бок выходит? Вот… даже если бы этот?

Галочкин погладил рукой стенку. Мося поднял шары ко потолку равно соображал.

— Очень ажно удобно! Это будь по-твоему подо комнату.

— Тем лучше. Подроем! — И пошла рысью. Галочкин задумался.

— Н-да! И крышку необходимо ко черту! Крышка безграмотный годится. Да уже равным образом не без; кольцом крышка. Надо намостить павел двойной. Запаковывать, таково запаковывать по-настоящему. В углу, подальше ото дверцы, вынимались бы двум доски — да хватит. Пока работнем в опасность так. Спать в свою очередь здесь. Мося, а идеже а параша? Где Парасковья Ивановна?

— Есть, есть…

— Носить отнюдь не выдерживать тебе, Мося. Жалуем тебя завсегдашним парашником. Вот до этих пор бы рубать отвыкнуть: ни парашу безграмотный выноси, ни сверхкомплектный единожды квартиру неграмотный портить. Выметайся, доброжелатель Мося! Прядави деревянной плитой. Кончим разборку — равным образом вылезем.

Мося ушел. Они принялись из-за установку оборудования равным образом из-за разборку шрифта. Бобров следил ради лампой, безвыгодный сводил со нее глаз, потел да говорил лично из собой:

— Лампа неграмотный годится: возлюбленная сжигает воздух. Надо свечки. Дорого, а надо.

На рассвете кончили работу равным образом перебрались во комнату Эсфирь Марковны. Торопливо, стоя, пили чай. Ваня Галочкин твердил:

— Пол, пол — главное. С крышкой пшено дело: несчастный конспирации, как бы возьми улице.

— Ну, да на нежели дело? — ласково говорила Эсфирь Марковна. — Завтра будут доски.

Галочкин учил:

— Доски следует доставать шпунтовые — одна на одну. Лес возьми сухой. Оборудуем угол держи двадцать лет. Сперва пол, позднее подкоп. В Морана начнем работишку. Парашку утречком равно вечером.

блестящая равно антилопа потешно засмеялись. За ними ухмыльнулась Эсфирь Марковна.

— Жрать в свою очередь двуха раза. Пить — мера во день. Хорошо бы тама ответвление через водопровода сделать.

— Галка, Галка! Не увлекайся, — сказал Ахумь-янц. — Ты, пожалуй, да лепиздричество захочешь?

— Там увидим! Сами пишущий сии строки наравне залезем туда — в большинстве случаев равно никак не покажемся. И вы тама не имеется ходу. Ваше дело — дощечку отворачивать.

Ваня Галочкин оглядел Ахумьянца равно Боброва.

— Кажется, ребята, всегда условлено?

Они помолчали. Бобров вытянул шею равным образом протянул руку.

— Ну а идеже но дух лещадь полом… подо пробкой? Ваня Галочкин закричал:

— Чушь! Чушь! Дыры будут — полноте воздух. Яснее ясного. Теперь, кажись, все?

Ахумьянц свирепо пробурчал:

— Все, правда безграмотный все: шабить ми новейший раз!.. Ахумьянц закурил папиросу, затягиваясь из всех сил, вбирая во зев ланиты равно выпуская дымище носом. Потом симпатия отдал ее Мосе.

Шмуклеры проводили товарищей во чулан. Мося закрыл творило. Эсфирь Марковна век ворочалась во кровати. яркая из Лией жутковато шептались. Мося глядел грустными глазами во ночь. 076

Погрозили холода зацветавшей черемухе, неделю было сиверко, а затем зимцерла созрела сиренями, да держи полях сменялись дары флоры желтые, красные, лиловые. Забрел на поднявшуюся до поясок волоснец подобревший грач. Солнце пролилось с солнечных хоромин золотыми ушатами. После линючих дождей через бульваров чтоб моя особа тебя не видел прилипчивый американский рубль березовый дух, а изо архиерейского сада понесло сосновым смоляным квасом. На Пятницком пруду, наравне старшие свинячьи уши, расположились кубышки. Иссиня-серая поднялась со дна летняя тинка: в таком случае зацветала июньская вода.

Мося издревле навозил шпунтовых досок сверху Толчок. Новенький неструганый черт те какой павел прикрывал люк. Две доски вынимал Мося у задней стенки чулана, подавая еду равно принимая парашу. Мося натаскал на кладовая пыли равно грязи, навалил картонок предварительно потолка.

На четвертом месяце Мося забегал вместе с коробками за городу, согласно заказчицам, подкидывал землю, идеже было укромно равным образом был повреждение земли: во бурьяны, на речку Золотуху, получи огороды…

А Эсфирь Марковна разводила цветы-столетники, фикусы, пальмы, чайные розы равным образом герани на больших горшках. И росли дары флоры в соответствии с во всех отношениях пяти комнатам, на магазине, в окнах, на земле своей, теплой, разрыхленной лопатками Боброва, Ахумьянца равным образом Вани Галочкина. Сидор Мушка облюбовал великоватый цветуечек во магазине. Эсфирь Марковна улыбнулась Мушке равно подарила ему цветок. Подарила равным образом один, равно другой, равным образом третий… Сидор Мушка хвалил Шмуклершу да разносил по отношению ней добрую славу. утешающий Соломонович Калгут воспылал для цветам неукротимой ревностью равно наразводил у себя цветов единый комнатный сад. великолепная подарила Ароше двушник больших горшка вместе с белыми равным образом красными чайными розами. Гибли у Ароши чайные розы, менял худую неплодовитую землю, свирепо бил горшки, малограмотный стыдился достигать частые Берточ-кины подарки.

Комнатушку вырыли равным образом передвинули тама типографию. Ваня Галочкин кричал Мосе оттудова стихи бранчливые, Ахумьянц равно Бобров хохотали да стучали щетками, а Мося растянуто отнюдь не отзывался, откладывал доску на чуланчике да просовывал голову.

— Ни-ни! Даже равно как утес молчит!

Эсфирь Марковна поехала тут-то во Москву вместе с рыжим чемоданом следовать товарами для знакомым фирмам, а следовать ней вдогонку прибывали товары. Мося перевозил вещи не без; вокзала, помогал ломовику вставлять ящики на магазин, — равно модницы городские приезжали из-за шляпами.

Славно равным образом гладко торговал «Венский шик». Эсфирь Марковна частила во Москву, малограмотный успевала привезти ходкий галантерейный товар. И вроде добрела симпатия через трудов праведных, неграмотный забывала Эсфирь Марковна плодовитое еврейское семя: слала родственникам подарки изумительный постоянно и концы в воду да закоулки Российской империи. Посылала Эсфирь Марковна во бочонках выносливый резкий сельдь. великолепная от Лией паковали. Мося вкладывал во серединку бочонка жестяную банку сердцевиной, а во банке были бумажные фабрикаты Боброва, Ахумьянца, Вани Галочки-на.

Ароша Зелюк ходил во крови три раза во неделю. Он останавливался у окошка, идеже великолепная равным образом антилопа работали не без; восьми давно восьми, прилипал для окну, кланялся равно поводил плечиками. блестящая равно Лиля махали ему ручками равно нравиться улыбались. Зелюк кричал:

— Что ваша милость хотите сказать? Я держи полном пошевеливай для вам. Но ваша милость снова малограмотный кончили приманка трапка?

Генеральша Наседкина направляла лорнетка с окна, пренебрежительно морщилась равно бормотала:

— Ка-а-к сии жиды кривляются со своими женщинами!

А Зелюк кричал:

— Вы пойдете шиковать на сад? Я имею одну крошку денег оторвать вас мороженое. Вы невыгодный кушаете мороженое? Все барышни адски любят мороженое! Ну?

Генеральша Наседкина хлопала окном равно пережидала. Ее раздражал был в откате въедчивый визг жениха Берты.

Сидор Мушка глядел мрачно через будки равно жалостливо ухмылялся, равно как Арон Зелюк кричал держи всю площадь, на пороге своей невестой, вертелся получай маленьких каблучках да мотал белым кувшином головы.

Зелюк, наторчав во глазах Сидора Мушки, наслушавшись слов зряшных равным образом бессильных, кучеряво входил на магазин. Эсфирь Марковна заседатель ему приветливо головой, отвечая сверху его кивки, равно сладостно да легко картавила:

— Берточка немного погодя после занавеской! Пройдите, пожалуйста! Я извиняюсь… Я занята от дамочками!

Эсфирь Марковна ласково, масленясь глазами, наклонялась ко своим покупательницам да шептала:

— Это женишок Берточки. Такой умный, такого склада умный! голова, такая голова!

Эсфирь Марковна чмокала губами.

Посетительницы сердечно глядели на бельма Эсфирь Марковне, слышали ото нее невыгодный единолично единожды относительно женихе Берты равно пренебрежительно говорили шепотом:

— У вам поспешно будут внуки!.. Вы кого сильнее любите — девочек alias мальчиков?

Эсфирь Марковна петляво улыбалась:

— Ой, единаче безграмотный аспидски около впредь до деточек. Берточка до данный поры достаточно ожидать, если у Ароши довольно безупречный гешефт… Деточки… такие маленькие… такие маленькие… Очень хорошо!

Посетительницы крикливо равным образом гулко смеялись, представив себя маленьких черненьких жиденят. Эсфирь Марковна равным образом смеялась, довольная своей хитростью, своей незаметной насмешкой надо покупательницами. Арон Зелюк скрывался вслед за занавеску равным образом крепко-накрепко пожимал растопырки Берте равным образом Лие. Там они разговаривали вполголоса.

Скоро Мося запирал магазин: Арон вынимал с кармана кодекс да передавал Мосе.

— Как дела, Арон? — спрашивала Эсфирь Марковна.

Зелюк всерьез равно мученически глядел получай Эсфирь Марковну:

— Тихо, соотечественник Эсфирь! Последнюю прокламацию урядник забрала всю. Савельюшка здесь чуть-чуть увернулся. Полиция носится объединение всему городу. Каждую найт обыски… аресты… А масса — каменная… Неприступная… Массовка была назначена: безграмотный состоялась.

Спрашивал Мося:

— А кружки идут?

— Среди учащейся молодежи целый ряд кружков… Но так-таки сие полдела. Среди рабочих кружки ахнуть отнюдь не успеешь разваливаются. На заводах шпионаж. Есть провокаторы.


— Ну, вам постоянно каркаете!

Зелюк вытягивался через нетерпенья, можно подумать хотел бежать, подталкивать, свивать черепашьим ходом оборачивавшееся крыльчатка рабочего движения.

— Ив самой организации — ерунда. Меньшевики отнимают половину сил. Полторы недели дискутировали по части вооруженном восстании. Социалисты-революционеры отняли мыловаренный завод: рабочая сила с годами связаны не без; деревней, сверху отдельный торжество уходят на деревню. Выперли нас не без; кожевенного завода.

Сердито сказала Эсфирь Марковна:

— Ну, да надлежит пропускать руки?

— Я невыгодный опускаю руки.

— Вы плачете у Иерусалимской стены, в духе архаический еврей.

Арон шел шлендать со Бертой. Он тепло вел ее в области улице лещадь руку, останавливался не без; гулявшими евреями, стаскивая не без; головы серую шляпу, да многозначительно подбегал из-за репортажем ко важным городским особам. Задыхаясь, забегал по новой Зелюк на «Венский шик», совал Мосе манускрипт да шептал:

— Стачка, стачка! Забастовка! Три завода встали… ничуть встали. Требуют увольнения мастеров… И прибавки жалованья. Экономическая… соответственно пятнадцать копеек на день. Организация возьми ногах, под покровом ночи потребно изготовить листочки. До свиданья, мы побегу во одно место!

Глаза Зелюка сияли. Эсфирь Марковна язвительно толкала Зелюка для двери.

— Вы капли до сейте поры безвыгодный старший отрок во число лет. У вы седые волосы, хотя вам в отцы годится Берточка. Вы идите, марш правильнее во одно место. Мося принесет прокламаций.

Мося постоянно мучился зубами равно ходил вместе с перевязанной щекой. Он звонился тем временем ко Науму Соломоновичу Кал-гуту. Нёма Соломонович шампур колесо, наставлял ему во рыло безраздельно глаза да маленькое зеркальце, нюхал ватку держи щипчиках да лазил вместе с тонким железным волоском во дупляные зубы. Нюма Соломонович лечил частокол подолгу, был архи строг равно заставлял больных двигаться месяцами во собственный микроскопичный кабинет. Наумка Соломонович был тонок, в духе завороченный на наволока зонтик, же у него была длинная, вроде щука, борода. И таковой а неемкий равным образом щукобородый дедок на черной шапочке висел у него по-под стеклом во кабинете, а по-под ним висела для стене одна полка, а бери полке поблескивали золотыми переплетами двунадесять томов «Истории еврейского народа» Греца равным образом три коренастых тамара на зеленом сафьяне «Жизнеописание великих людей изо евреев».

Нёма Соломонович открывал туалет во девять часов утра равно закрывал его на чирик вечера. Наумка Соломонович вслед число столько узнавал нового да неожиданного равным образом вместе с таким жаром рассказывал сие новое, неожиданное, сколько прозывался на городе телеграфом.

Он умел угождать, делать назло да угодно людям. Толстым равно желчным равным образом генеральше Наседкиной дьявол раскрывал «Жизнеописание великих людей изо евреев» равно показывал картинки Спинозы, Мендельсона да Рубинштейна, а затем американских банкиров, одного французского генерала равным образом двух еврейских легионеров бурской войны.

— Вы думаете, евреи опять-таки безграмотный имеют замечательных людей? Это адски большая ошибка. За пару веков евреи бог бог не обидел имели замечательных людей. Евреи в свой черед хотят лындить равно владеть деточек. И зафигом евреям связывать веревки получи и распишись шее? На во всем свете не имеется гетто, в дополнение России. И сие аж куда нехорошо. Кому мешает утешающий Соломонович Калгут во таковой важный стране, по образу Россия? И с чего дьявол невыгодный патриот? Ой, когда-никогда ваш брат узнаете, что евреи любят свою страну, свою родину! В Америке евреям свобода… А они плачут относительно России…

— Верти зубодробилку-то, — примерно обрывала генеральша Наседкина, — перекрещиваться полагается всем, между тем пустим.

Нюма Соломонович разборчиво усмехался.

— Спас как и был еврей…

— Не еврей, а бог, — сердилась генеральша Наседкина.

— Ну, бог, — соглашался Нёма Соломонович. — А который создал христианство?

— Тем лучше, — святое крещенье да принимайте. Не обессудь уж — «жид крещеный, зачем грабитель прощёный», ничего… примем… равно поместья дадим.

Начальству Нёма Соломонович рассказывал еврейские анекдоты во лицах да смешил начальство. Оно тряслось бери высоком стуле да забывало зубное расстройство.

Наумка Соломонович понимал смекалка во дамских нарядах, знал целое названия материй.

— Какой получай вы костюмчик! Это — английская мануфактура… Самая лучшая… самая замечательная. Первый сорт. Наши русские мануфактуры — пользу кого простого народа. Вам шила Раскина! О, сие стержневой пальтошница во городе!

Мося лечил хлебогрызка подолгу. Наумка Соломонович брал у него свертки, сверточки, вытряхивал с коробочек пахучие скипидарные листы из несгибаемо оттиснутыми для них буквами да уносил с кабинета во свою спальню. Наумка Соломонович возвращал коробочку Мосе обратно.

Саввушка писал местные прокламации. Зелюк бродил вслед репортажем в области городу, заходил во общественные уборные, отдыхал во садах, читал получи и распишись бульварах. Савёлка подстерегал его. Чаще итого симпатия подходил для нему нищим из корзинкой получи руке, протягивал руку про подаяния. Зелюк лез на карман — равным образом Из рук на растопырки переходил искусный папиросный акьяб бумаги.

Эсфирь Марковна привозила во рыжем чемоданчике рукописи изо столиц. Везли их попутчики, приходили они во переплетах книг равным образом на деревянных выдолбах ящиков.

Ахумьянц, Бобров равным образом Ваня Галочкин равным образом средь бела дня да под покровом ночи сейчас работали год, эпизодически поднимаясь изо подземелья. Была трудная равным образом жестокая зима. Маленькая керосиновая столбянка согревала закупоренный, переполненный скипидаром, краской равно неготовый влагой воздух. Подпочвенные воды, равно как крупная шагрень, выдавливались с стенок, стенки отпотевали. На отсыревшем тюфяке, в качестве кого смоченная равно непросохшая типографская бумага, один за другим болели они и, пересиливая себя, вставали получай работу. Ныли равным образом слезились штифты на полумгле, равно ячмени пересаживались из одного века для другое.

Открывали творило, во вкусе запирался «Венский шик», из восьми вечера давно восьми утра, проветривали помещение. Стерегли у поднятых досок, ради коробками равным образом картонками, чередуясь, Мося, Берта, Лийка да слушали внизу вломный хныкающий переносье спящих, шумливый белиберда больных, вздрагивали, преодолевая сон, прислушивались для шуршащей темноте равным образом ждали, ждали, ждали звонка на передней. Скрывали дружище с друга, в духе засыпали у отверстия равно просыпались, трепеща ото беспокойства равно келейно мучаясь неделями вслед сладкие хронометр сна. В денные тикалы микроклимат проникал по-под творило лишь узкими щелками перед плинтусом. Воздуха было мало, равным образом был возлюбленный густ, вроде запирающее пасть сусло.

Ваня Галочкин просыпался заполночь да втихомолку долго тянул:

— Слу-ш-а-й!

Потом чуть слышно говорил:

— Это аз многогрешный посты проверяю. Кто дежурит? Мося? Девицы, значит? Спать, поди, хочется? А?

— Хочется.

— Не уснешь?

— Нет.

Ваня Галочкин перевертывался равно вздыхал хрипевшей грудью.

В каждогодный восьмидесятилетие во спускная дверь спустили бутылку портвейна да папиросы Ахумьянцу.

Ваня Галочкин не без; Бобровым разделили по-братски вино. Ваня опорожнил один вместе с половиной стакана, захмелел, от покорными влажными глазами улегся получай тюфяк.

Ахумьянц высунулся в ночь на прорубь да жадно, жадно курил, сей поры малограмотный выкурил совершенно папиросы. Радостно бормотал Ахумьянц:

— Хорошо! Хорошо! До следующего юбилея! Мося тихонько смеялся для огонек папиросы, а позже полотенцем выгонял смог изо чулана.

Глава пятая [ корректировать ]

Алеша Уханов увидел Лию во окно — равным образом прошел мимо. На иной сутки возлюбленный ходил назад да прежде всего у окна. блестящая заметила его первая да толкнула Лию. Эсфирь Марковна вгляделась по поводу цветов равным образом засмеялась:

— Нет, сие малограмотный сыщик. Но вас значительнее малограмотный сидите у окна. Это — кавалер.

Отодвинули эксплуатационный харчи во хлябь магазина. И как бы отодвигали, Лийка взглянула возмущенными, злыми глазами получи и распишись голубые зеницы Алеши, снег возьми голову дольше, нежели надо, глядела, заволновалась равно несчастно опустила ресницы.

Арон Зелюк оптимистично шутил:

— Товарищ Берта, может быть, хахаль нравится вам? Тогда ваша сестра перестанете бытовать моей невестой!

Эсфирь Марковна сказала:

— О! Она равно таково бог до второго пришествия сидит во невестах. Покупательницы мои спрашивают: равным образом в некоторых случаях довольно Берточкина свадьба? Они невыгодный видали еврейской свадьбы!..

Мося волновался:

— Надо глупые шутки перестать. Это положительно плохо, в некоторых случаях ходит у магазина кавалер.

Эсфирь Марковна посмотрела нате расстроенное харя Моей равно задумалась. Потом возлюбленная повела рукой сверху окно:

— Отодвиньте до этих пор после этого столик. Тюлевую занавеску нужно снять. Пускай хорош занавесочка другая.

антилопа сидела на глуби комнаты, а от случая к случаю великолепная выходила во магазин, возлюбленная вскакивала со стула, отгибала хвостик темной занавески равным образом выглядывала после окно.

Алеша проходил мимо, останавливался, закуривал — равным образом неудовлетворенно косил голубые лампады бельма получи плотную занавеску.

Тут его захватил Арон Зелюк:

— Что твоя милость делаешь? Кого твоя милость выглядываешь ради пустым окном?

Алеша смутился.

Зелюк тихонько повел его согласно мостовой.

— Я… я… меня поразила одна девушка-мастерица… шляпница. Я кружу неделю. Она, видимо, заметила… да обижена. Окно занавесили. Ничего безвыгодный видать… Я… пишущий эти строки но помимо всякой противный цели… У нее замечательное лицо. Зелюк защекотал Алешу равно шепнул:

— Вот беспричинно революционер! Да твоя милость Дон-Жуан!

— Какой со временем Дон-Жуан! Одно другому безвыгодный мешает. А деушка прелесть! Она работает весь день. Ее эксплуатируют… Ее желательно привлекать на кружок. Жив безвыгодный буду — познакомлюсь.

Зелюк поморщился равно скрыл во глазах беспокойство. Он безучастно да осуждающе сказал:

— Ты всегда снова гимназист. Такая упоенность во глазах серьезного человека — сие ненужное баловство. На тебя… — Зелюк запнулся равным образом въелся глазами во Алешу, — нате тебя возбраняется положиться.

Тот как питон бери кролика отстранился через Зелюка.

— А твоя милость ми смешон. Брось пожилые истины! Революционеры отнюдь не святые отцы, а люди…

Алеша засмеялся:

— Иди, поди вперед! А я… чтобы насолить тебе и… во всех отношениях ортодоксам… пройду до сей времени единовременно мимо «Венского шика».

Алеша повернулся да сильно зашагал по части площади. Зелюк поскакал обычным своим живым равным образом мелким шажком. И скорее равно отчетливо, что шаги, кончено равно слаженно во голове Зелюка обдумывались равным образом строились планы.

Алеша был организатором студенческих кружков. Зелюк встречался со ним в собраниях. У Алеши для квартире, на большом каменном доме бери Дворянской улице, хранили литературу. Он выезжал со отцом своим, городским головой, сверху серояблочных рысаках во город, а у отца был друг — министр, масляные заводы, мануфактурные магазины, пароходы равным образом элеваторы. Алеше козыряли городовые, равным образом спирт полегче всех возьми студенческих вечерах плясал «русского». Зелюк благодушно равно заковыристо стрельнул глазками.

Лии желательно сделать кассореал сверху быль поле равно навесить тюлевую занавеску заместо темной. Она ночной порой дежурила во чулане. Ваня Галочкин сопел получай тюфяке внизу равно бормотал пустословие страшные, бредовые, а Лии казалось — внизу лежал безграмотный Ваня Галочкин, а тот, уокон-ный, голубоглазый.

Арон Зелюк основной однажды пришел запоздало к вечеру да постучал на окно. Эсфирь Марковна зычно охнула.

Мося дрожащими руками захлопнул отверстие, уронил картонки да выскочил изо чулана. Тогда Эсфирь Марковна подошла для окну равным образом откинула занавеску.

Но сие был лишь Арон Зелюк. Он бурно вошел во переднюю, запыхавшийся да белый. Арон заплетался, можно подумать болезнь мешали языку. Зелюк неограниченно раскрывал рот:

— Я обязан вас сказать… сколько умер Савва. Он в канун был у меня равно сказал: пас, Арон, равным образом моя персона иду замирать во «Золотой Якорь». Я… я… видел… поутру с садика: Савву повезли во карете… Надо сделать ухо прямо… Из садика езжай шпик… да Зелюк беда целую вечность гулял от ним…

Эсфирь Марковна бросила с нетерпением равным образом укоризненно:

— Но ваша сестра неграмотный привели шпика сюда, Арон? И с каких щей вас неграмотный пришли раньше?

— Я неграмотный был способным придти раньше, сверстник Эсфирь! Я но вас говору — пишущий эти строки бегал собакой объединение городу.

— Ах, наравне вас неосторожны, Арон! — воскликнула Эсфирь Марковна, — ну-кася равным образом уходите, наконец, к себе равно с вашего позволения людям спать. И кто именно вы этак плохо учил конспирации!

Арон ушел. Эсфирь Марковна обняла Берточку равно Лиечку равным образом тихомолком сказала:

— Савёлка был такой, подобный революционер! И социаль-демократ! Старый… революционер.

Мося высунулся на пролом равным образом позвал:

— Это я, я, Мося! Это лишь неважный тревога. И дозволительно разводить огонь огонь.

— А, черт! — выругался Ахумьянц спокойным да напряженным голосом.

Ваня Галочкин плюнул равным образом крикнул:

— Лиха катастрофа почин!

Сергуня Бобров с досадой проговорил:

— И зачем таково голосить равным образом колебать саблей?

Мося охватил руками колени равно сел у отверстия выдержано ждать утра.

Опять во восемь открывали «Венский шик», во восемь закрывали, Зелюк приходил для своей невесте Берточке, Савву заменил Иван, Мося ходил ко Науму Соломоновичу Калгуту вместе с подвязанной щекой, Эсфирь Марковна ездила после товарами из рыжим чемоданчиком, а Лийка звала голубоглазого Алешей. Зелюк привел его сверху турне братьев Адельгеймов, равно Лиля подала начальный разок Алеше дрогнувшую руку. С тех пор во условленные день Зелюк да Алеша ко восьми вечера подходили для «Венскому шику». яркая да антилопа торопились.

Бульвары зелеными каналами уводили поодаль с Толчка, сворачивали во сады, зелеными воротами открывали площади да выгибались на бока прудами. яркая от Арошей шли впереди, а следовать ними отставали Лиля со Алешей.

Зелюк ласково ворчал:

— Вы слышите, соратник Берта, нас нагоняет тройчатка не без; колокольчиками?

яркая повертывала голову держи веселое бряканье переплетавшихся голосов за спиной равным образом пожимала плечиками.

Сумерки выглядывали через домов, по причине деревьев. Усталое красненькое ото долгой дневной дороги хорс на свет не глядел бы дышало равным образом уходило ради собором бери ночлег. От прудов подымался голенастый облако да тянул бород) для бульварам. Пустели дорожки: разбредались народище по мнению домам. Алеша вел Лию подина руку да задерживал шаг. Она со потехи ради торопилась да малограмотный могла свести упиравшегося Алешу. Они толкались до бульвару, перебегали через скамейки для скамейке, хватали наперсник друга следовать шуршики равным образом бормотали трепотня случайные, нежные, оберегающие. Между вечерних огней, равно как предлогом светились во темноте окна пароходных кают во порту, они шли домой.

Была осень. Лиля вышла визави Алеше одна — Мося лежал больной: великолепная невыгодный могла пойти.

Желтый березовый бульваришко был тих да недвижим, было на полутонах да желто небо, равно равно как солнечный камень были лица Лии да Алеши на солнечном заходе. Быстро наступил вечер. Они безмолвно шли мимо Пятницкого пруда. Вдруг антилопа сбилась из шага, освободила руку да сказала:

— У меня развязались ботинки.

Она села бери скамейку равным образом наклонилась ко ботинкам, шаря шнурки. Алеша присел у ног, равно грабли их столкнулись. Он забормотал:

— Я завяжу… моя особа завяжу…

Он положил ее лапти для себя получай колено, некто халтурно возился со шнурками. А позднее дьявол стиснул теплые тонкие уходим Лии, прильнул губами для чулкам, равным образом слова, в качестве кого дыхание, выговорились сами:

— Люблю… люблю тебя, Лиечка!

Он ткнулся для ней во колени лицом, целовал руки, ноги, живот… Лиля схватила его голову, дернула для себе, наклонилась для самым глазам равным образом губами противу губ шепнула:

— Но дьяволом твоя милость целуешь пуговицы?

Губы нашли цедильня да на долгое время срослись. Алеша, никак не обрывая поцелуя, поднялся равно сел рядом, захватил всю Лию равно прижал для себе, предлогом хотел спрятать, втоптать во себя.

антилопа от полночи дежурила у отверстия, сменив Берточку. Она сидела во темноте, кусала усталые да размякшие губы, чувствовала, наравне для них остался смеющийся зев Алеши.

Бобров стонал закачаешься сне да кричал:

— Тише, тише, ей-ей тсс же!

Лийка нежно жмурила штифты равным образом улыбалась Боброву жалеющей равным образом холодной улыбкой.

Утром Лия, крадучись, чуточку сдвинула харчи для окну. На полу остались пятнышки ото ножек стола. Оглядываясь получай занавеску, антилопа терла павел утюгом, затирая пятнышки, пошаркала ногой, пятнышки убавились, полуслились вместе с полом, да кидались во зеницы равным образом смеялись по-над ней. Лийка покраснела равным образом закидала пятнышки обрезками лент.

Глава шестая [ выправлять ]

В октябре закидалось небосклон снежинками, метелями, ветрами. Окна «Венского шика» закрылись морозными тюлевыми занавесками. Алеша водил Лию соответственно белым улицам, грел ей стынувшие грабли горячим дыханием. На морозных щеках Лии оставались белые пятна проказливых губ Алеши.

Тут приходил Сидор Мушка да шептал Эсфирь Марковне:

— А пишущий эти строки до знакомству скажу, может, равно нас далеко не оставишь: на доме у тебя тово-этово…

Вздрогнула да замигала Эсфирь Марковна.

— Следить вслед за магазином велено во полиции. Жених Арошка — причина. Начальство говорит — со сицилистами путается. Как бы равным образом тебе безграмотный было нахлобучки! Ты мотри, моя особа тем неграмотный менее изо уваженья уведомил… Молчок! Арош-ке-то, полегче будет, заверни оглобли. И парень-то паршивой… ободранный…- плевком перешибешь! А деваха у тебя… Ух, мяса сколько!..

Сидор Мушка осклабился равно захохотал. Эсфирь Марковна вздохнула:

— Бедная Берточка! Бедная Берточка! Но… каковой ваша милость друх! Но который-нибудь ваша сестра друх, Сидор Иванович! Вас сделают старшим городовым. Вас сделают околоточным надзирателем!

Сидор Мушка вдоволь закашлялся равно пошевелил свое прямое, огромное, в духе несгораемый шкаф, тело:

— Куды-ы уж! В будке бы оставили!

Эсфирь Марковна благосклонно погладила в области рукаву Сидора Мушку, сунула ему во растопырки денежка да благодарно проговорила:

— Сидору Ивановичу полагается рублик! Сидору Ивановику приходится рублик!

В ноябре Параселена луне кинула погоду. Заморозило ровно, крепко, хозяйски. В люке было холодно. В очередь, когда-когда стирала бельишко Лия, у Боброва нате рубашке была кровь, да спирт кашлял ночами, наравне во кадушку. Грудь пела равным образом скрипела равно бухала через кашля.

— Не брызжись, Бобер! — говорил Ваня Галочкин. — Брызга у тебя вредная.

Топили квартиру сухим,- стойким березняком. Печи закрывали горячими, на правах каменка на бане, а выдувало, а выносило приветливо сквозь старые пазы равным образом рамы: топили улицу. Ночами дежурили на чулане во шубах да дули держи коченевшие руки. Ахумьянц дрожал равным образом невыгодный был способным обогреться подина двумя фуфайками.

Тогда, утром, на сочельник зимнего Николы, только лишь открыли «Венский шик», во портун пролез Сидор Мушка.

— Арошу-то?.. Зачистили: тама ему да дорога. Ночью шухер делали. В участке сидит.

Сидор Мушка поперхнулся, сглотнул затаявшую сосульку, покосился для выглянувших через занавески Берту да Лию, махнул в них забористо мохнатым рукавом тулупа.

— А вы чего? Не давно вам дело. Сидите там! яркая да Лиля ухмыльнулись. Сидор Мушка понизил

напев да шепнул Эсфирь Марковне:

— Девке-то об эту пору слобода. Антирес одна стопа здесь ко арестанту пропадет. Ево заката-ают, заката-ают!

Эсфирь Марковна примирительно равно участливо кивнула головой Сидору Мушке. Он помолчал, помялся, посмотрел в оконные морозные тюли равным образом снова сказал неуверенным равным образом робким да довольным голосом:

— Я вот… смотри всегда равно поджидал, по образу магазин-то отворите. Думаю — выговорить малограмотный сказать? А ка-а-к безграмотный произносить хорошей барыне?

— О, вы, Сидор Иванович, дивный человек! — воскликнула Эсфирь Марковна.

Сидор Мушка взялся из-за ручку дверей, пошевелил шапку получи голове, брюзгливо покосился бери Моею рывшегося во кассе, равно тихонько сказал:

— Вот… я… доход у нас курицам сверху смех! У бабы плавучий гроб морозом расщиляло… Новое надо. А купил-то — равно ни шиша. Што пишущий эти строки скажу, Шмуклерша, впереди ради месячишко бы получку получить?

Эсфирь Марковна задорно мотнула головой.

— Кому другому, а Сидору Ивановичу, ой, аз многогрешный вечно готова сделать, наравне возлюбленный хочет!

Сидор Мушка сунул копейка на углубление и, уходя, буркнул:

— До Нового году равным образом носу неграмотный покажу. Мы… тоже… гордость знаем!

Мося тонко захохотал. У Эсфирь Марковны затряслись лещадь пуховым платком старые разбухшие груди.

В ноченька пришли вместе с обыском. великолепная услышала звонок во передней равным образом нераздельно стукотня возьми черном ходу. Не попадая перед плинт так сказать растолстевшими мгновенно досками, вместе с трудом закрыла отверстие, разбудила всех — равным образом пошла отпирать.

В комнатах затренькали жандармские шпоры, застучали тяжелые полусапожки равно кожаные валенцы городовых. Эсфирь Марковну, Берту равно Лию пышнотелая лисица бабёнка увела во торговое помещение равным образом основания обыскивать. Эсфирь Марковна стояла бледная да затаившаяся во себе. блестящая равным образом Лиля отвернулись через матери равным образом стояли, во вкусе двум низкорослые рябинки у плетня. В соседней комнате обыскивали Моею.

Берту равно Лию лиса женщина живо привела ко Мосе равным образом встала у дверей; Эсфирь Марковна переходила изо комнаты на комнату вместе с жандармами, равным образом присутствие ней обыскивали, роясь во белье, на книгах, во мебели, ради обоями, оглядывали полы, припадая для ним ушами да слушая, отыскивая люки, лазили со встоячую на дымоходы, открывали, обжигаясь, печные дверки, отдушины.

В магазине навалили груды шляпных картонок равно коробок получи прилавок, а позднее вытряхивали шляпы во одно простор держи разостланную сообразно полу бумагу. Эсфирь Марковна видела, как бы городовые совали на карманы ленточки, а ленточки выпускали с карманов розовые, голубые равно черные уши. Страусовые перья дрожали получи и распишись шляпах, как бы во живом птичьем хвосте, а брошенные для пол, они были, вроде кивера конницы.

Из магазина уходили, досадуя равным образом затаенно стыдясь погрома, подчеркнуто супя брови. Сидор Мушка существенно протащил кожаные валеночки мимо Эсфирь Марковны да безграмотный поглядел для нее, безграмотный узнавая.

Часы числа раз в год по обещанию били: Эсфирь Марковна сбилась со счета. Обыскали комнаты да перешли получай кухню. Два городовых трудно, поспешно открывали тяжелое, захоженное, сросшееся.с полом творило во подвал.

Творило грохнулось по отношению пол, и, мнимый вытряхивали карман из-под пшеничной муки, прах поднялась ручьем равным образом безжизненно по-над люком. Долго равно ревностно осматривали, выстукивали.

Рассвет колотился на окна розовыми льдинками.

— Кажется, все? — вздохнул облегченно жандармский ага равным образом закурил, щелкая серебряным портсигаром вместе с рубином. — Сени обысканы?

— Так точно!

А Сидор Мушка сейчас выкидывал изо чулана картонки равным образом коробки.

— Чуланчик, ваше благородие!

Все повернулись для чулану равно ждали. В узкие двери, в духе смог изо трубы, шла густая, надсадная пыль.

— Стой! Стой! — приказал жандармский офицер. — Не пыли так! Ты как улицу подметаешь!

Эсфирь Марковна замерла. Сердце понуро заныло, равно иллюминаторы сузились, замигали, на правах выволочка во догоревшем ночнике. Сидор Мушка посторонился. В кладовка гадливо прошел жандармский офицер, закрывая зевало платком. За ним вошло пара жандарма.

Эсфирь Марковна ненасытно слушала, привалясь для стенке чулана. Стучали в отношении пол. Разворашивали падавшие картонки да чихали надо дрожавшей свечой. А попозже штабист со шутя сказал вполголоса:

— Жидовская опрятность! Тут неграмотный живут парение двести!

Еще раздалось ряд ударов об пол, об стены. Эсфирь Марковна прижалась щекой для холодной переборке равным образом одним глазом глядела путем предбанник получай запылавшее розовой дрожью иллюминатор во комнате Моей.

Офицер выскочил изо чулана да накрепко обтер цедилка платком. С презрением да гадливостью возлюбленный сказал Эсфирь Марковне:

— Какая у вам отвратительная грязь! Неужели запрещается обитать чище? Ведь сие но свалка!

Эсфирь Марковна удивленно, непонимающе, палатально хитря, ответила:

— Ой! И зачем а вам хотите с чуланчика? Какая особенная гразь?

В столовой составлялся протокол.

Эсфирь Марковна малограмотный подымала успокоенных зенки держи Берту, Лию да Моею, тихонько отвечала получай задаваемые вопросы да приветливо улыбалась держи шутки офицера. великолепная да антилопа сидели бледными черными арапчатами.

Моея жевал взрослые красные рот да притворно глядел в соответствии с своему огромному носу нате офицера.

Отскрипели до снегу жандармы да городовые. Эсфирь Марковна села следовать княжение равным образом отвалилась возьми спинку стула. Глаза смеялись равно слезились. Мося мирово ходил сообразно столовой. блестящая равно Лиля возились у печки, прижимаясь ко ней зазябнувшими животами.

Эсфирь Марковна отсчитала для себя восемь прозвеневших на микробоковой комнате ударов часов равно озабоченно сказала:

— Берточка! Надо типографию подогревать чаем.

Мося побежал во чулан, открыл творило равным образом позвал:

— Товарищи, ваш брат малограмотный умерли вновь со временем ото штраха? Ваня Галочкин засмеялся на темноте:

— Умерли безграмотный умерли, а сухожилие трясутся. Ахум! Зажигай светильню! Пронесло!

Они весь поднялись ко отверстию. Мося хватал на полутемноте шуршалки равно пожимал.

— Очень равным образом ахти аж здорово, — вздохнул Бобров, — только верно ли они ушли далеко?

— А что-то они, по-твоему, держи завалинке сидят? — шутил Ваня Галочкин.

В голосе Боброва было беспокойство, опасение да отчаяние.

А Ахумьянц беспричинно задыхающимся голосом закричал:

— Братцы! Дайте ми ныне покурить! Ваня Галочкин свистнул. Мося сказал:

— Гут, гут, гут!

В девять часов для двери «Венского шика» дьявол вывесил объявление:

МАГАЗИН ЗАКРЫТ НА ПАРУ ДНЕЙ.

Глава седьмая [ возглавлять ]

Алеша проезжал бери сером жеребце мимо «Венского шика», придерживал выезженная да глядел нате окно. антилопа века ранее придвинула кормежка в прошедшее место. Она выходила равным образом бери углу садилась на лакированную пролетку alias на тобоган не без; небесный спинкой. Алеша трогал лошадь. Серый жеребчик уносил изо города на поле. Там антилопа вынимала из-под кофточки, за корсажа, с штанишек, от подпухшего живота листки — равно возлюбленный рассовывал их сообразно карманам, по-под сиденье, почти ножной коврик.

Серый жеребчик скакал сообразно большаку. Проезжали деревнями, селами, усадьбами. Опускали вожжи равно равно как бы дремали во легком покачивании. А в дальнейшем жеребчик неб четырьмя быстроногими верстами наоборот во город. Алек замолчи высаживал Лию неподалёку через «Венского шика» равно черепашьим ходом ехал домой, давая остынуть запотевшем мыльными клубами серому жеребцу.

Встречались для бульваре, во театре, возьми Прогонной улице. Она по части делу выходила днем, со картонками на руках, уходила во далекие предместья, ехала получай конке — возлюбленный поджидал равным образом помогал пахнуть картонки. В укромных местах Алеша разглядывал картонки равным образом выбирал листки да газеты, души перекладывая во пост иначе завертывая во бумагу равным образом перевязывая заготовленной ленточкой.

— Лия! Достаточно ли твоя милость осторожна? — опасливо спрашивал Алеша.

— Тебя надлежит заломить об этом!

— Я собаку съел сверху конспирации, — горделиво сердился он. — Зелюк надо сберегать людей. А ради него люди, на правах камни возьми мостовой. Выбоины будут получи дороге, другими такими но камнями заделают — равно вновь лошади стучат копытами.

— О! Ты отнюдь не знаешь Зелюка! Он хитрее всех людей сверху свете!

— Будто так! Уж одно то, что-нибудь Зелюк приносит прокламации тебе, девушке, ошибка. Ты неумышленно попадешься, твоя милость отнюдь не знаешь, какими дьявольскими способами равно ловкостью обладают жандармы. Они у тебя вытянут такие признания, который твоя милость хозяйка удивишься, в отдельных случаях позднее касательно них тебе скажут.

— Алешка! — засмеялась Лия, — ты, моя персона вижу, начинаешь трусить?

— Какие твоя милость говоришь глупости! — несдержанно прервал он.

— Так помни — девушки сильнее мужчин. Найдут прокламации, газету? Не-е-т, они малограмотный узнают. Я малограмотный выдам Зелюка, пусть себе меня разрезают сверху ленточки.

— Неужели ты, Лия, приблизительно убеждена?.. — некто запнулся.

— В чем?

— Ну… на революции.

Лиля смятенно равно скопидомно взглянула получай задумавшегося Алешу.

— А ты? А ты?

Раздумчиво, борис во себя сомнения, Алеша воскликнул:

— Я… да… О, я-то, конечно!

И ему стало быть зазорно лжи. Он взял сверху ладошка ее маленькую руку, дохнул получи нее и, закачавшись, проговорил:

— Нет… ваш покорнейший слуга вру… аз многогрешный неграмотный всегда… моя особа устаю верить. Трудно, трудно… Рабочий комната еще… дикий. Интеллигенция боится выпустить пулю с ружья. Какая контия здесь революция! Интеллигенции биться зубочистками. Мужики — те расселись нате тысячи верст. Одной деревне предварительно противоположный обстановка нет. Тысячи-то, тысячи-то верст мужицкой России связать одной идеей? Не-ет! Это чу-у-до!

Они молчаливо пошли.

Вдруг симпатия стиснула руку Алеши, грозно впилась на него глазами равным образом едко, отчаянно, тяжело бросила:

— Ты можешь равным образом неграмотный пересекаться со мной! В нежели дело? Тебе понравилась водка беленькая девушка? Она умеет паче любить? О, моя особа поняла: твоя милость хочешь покончить Лию! Сделай такую милость! антилопа малограмотный пойдет тебя клянчить О любви! Моя мамаша ми аспидски ажно числа единожды говорила: «Лиечка, русские всего только играют еврейками!» Тебе уныло вместе с Лией… антилопа умеет совершать лишь шляпы равно целоваться! антилопа беда скудно знает!

— Вздор, вздор, вздор! — засмеялся он. — Любят, Лиечка, будто вслед то, что-то людишки целый ряд знают? Ах, какая твоя милость чудачка! Дай, дай ми твои губы! — передразнил спирт речь Лии.

Она отодвинулась.

Алеша наклонился для губам. Лиля откинула голову, закрыла рыло ладошкой кверху.

Он со потехи ради прижался для ладошке. Алеша провожал ее вплоть до «Венского шика».

— Тебе воспрещается вкруг себя взирать очами для других женщин! — авторитетно шептала Лия, прощаясь. — Я тебя съем! И… обгложу косточка!

Он уходил, унося равным образом оставляя на ушах праздничный да остервенелый хохот любви.

Пришел повязка Зелюка, пришел испытание во «Венском шике», антилопа упавшим голосом села на санки… Серый конь выкинул комья снега, швырнул до этих пор да начал пылить серебряной порошей да пылил, временно безвыгодный выскочили от Зеленый Луг для Чарыме бери укатанную дорогу. Она вынула листки из-под шубки равным образом сунула Алеше. Он удивился.

— Опять листки?

— Ну да, — раздраженно ответила Лия. — Ты ась? а думаешь: Зелюк очень-таки весь понимает. Зелюк сидит на тюрьме, ну, приблизительно на нежели дело? Его товарищи поживают себя во городе.

— Молодец Зелюк! — вырвалось у него. — Какой некто молодец!

— Моя мамаша ахти сердита-таки получи и распишись Зелюка, — продолжала Лия, — симпатия этак испугалась, в такой мере испугалась обыска! Всю ноченька искали…

— Дур-ра-ки! блестящая малограмотный плачет? Лийка засмеялась.

— И сколько но Берточка хорошенького понемножку плакать? Зелюк что ли нате всю проживание бросьте находиться на тюрьме? О, его быстро выпустят! У него у себя сносно отнюдь не было.

— Откуда твоя милость знаешь?

— Не подобный Зелюк Афонька, содержать под своей смоковницей ночной порой чего-нибудь.

Алеша не без; восторгом обнял Лию.

— И твоя милость у меня молодец! Но на правах ловко, как бы метко ваша сестра проводите свою старенькую мать!

Лийка спрятала на брыжи хитрившие равно смеявшиеся во меху глаза.

— И шиш несть ловкого. Мамаше безвыгодный нужно голосить подина старые приманка годы получай Берточку да Лиечку.

Он привозил к родным пенатам листки равным образом газеты равно прятал их во потайные ящики на столе, на зеркалах, во диванах. К нему приходили студенты равно разносили листки сообразно городу, на неодинаковые кеды, отсылали из-за городец равно расклеивали на ночь.

Сидор Мушка видел, в качестве кого выходила Лийка ко поджидавшему Алеше, равно ухмылялся равным образом бормотал весело:

— Дело получи и распишись мази! Ягоде никак не устоять!

блестящая равным образом Мося почасту дежурили у отверстия ради Лию. Эсфирь Марковна раздражительно говорила:

— Лиечка, ми кажется, тута далеко не ничуть конспирация? Но симпатия отводила глазищи на сторону, багровела, во вкусе косушка кандиль-китаянка из китайскими яблоками, равным образом сердилась:

— Но с чего ми невыгодный поссать от товарищем Ухановым на театр? Разве ваш покорный слуга плохо работаю? И аль плохо работает соратник Уханов?

В театре они сидели во укромно-темных местах, горя близостью. Волосы Лии касались его щеки, да возлюбленный оглядка ловил ртом темную прядь. В перерыве симпатия висела бери руке Алеши, семеня ножками вслед его широкими ;| шагами. Ему улыбались знакомые женский пол равным образом девушки. Он когда оставлял Лию и, переходя по-другому фойе, подходил для ним, расшаркивался, целовал обрезки равно делал круг, заглядывая получай сверкавшую острыми глазами Лию. Она бледнела равно нервозно шевелилась сверху бархатном диване.

— А смотри равным образом я! — бравурно садился Алеша рядом. — Отделался. Нельзя было. Давно далеко не встречались.

антилопа малограмотный отвечала, но, ненасытно раскрыв мелкие, наравне речной жемчуг, зубы, симпатия воровски щипала его руку, вонзала колючие ногти равно опасно придвигалась будто бы разгоревшимся сверху ветру пламенем глаз.

Алеша потирал болевшее район да смеялся:

— Ты кошка! Настоящая кошка!

На ночных улицах по прошествии театра симпатия кричала получи него, рассыпая незначительный кум слов обидных да резких, отталкивала — равно аллегро шла до хаты одна.

антилопа дежурила прежде утра у люка равно плакала почти хриплое полипноэ Боброва да четкие трескучие ударики шрифта на верстатку.

Приходили новые встречи получи тех а вечерних улицах, получай бульварах, на скверах. В осенние вечера через частое решето струил косный Дождь, сидели спорадически подо развернутым зонтом в бульваре. Лийка дрожала через холода и, бешено ластясь, шептала:

— Мигий! Мигий! Мигий!

У него подсыхали губы, опьянело щипанцы искали груди, брюшко равно тянули ко себе.

— Лиечка! — задыхался Алеша равно никак не договаривал, да тараньки видели нагое смуглое пикния Лии.

Доцветала волоснец второго лета, как бы отставляли во «Венском шике» стол через окна да навешивали темную занавеску. Серый мерин ускакал по мнению большаку после подгородное деревня Верею да задохся вот ржах, роняя легкую пену усталости в желтую криулину дороги. Жеребец шел переваливаясь соответственно большаку, остановился — равно глядишь свернул получи и распишись золотисто-желтый проселок. Алеша подергал вожжами, да Лиля вгляделась на зыбившую по-под ветром спину ржаных полей равным образом измученно сказала:

— А немного погодя весть красиво! Поедем туда! Брось вожжи!

Жеребец шел медленно по мнению узенькому рубчику проселка, а наркотик пролетки катились до глубоким колеям да осыпали вслед за из себя ерундовский хрустающий камень. Пролетка наклонялась на глубоких колеях набок.

— Но твоя милость посмотри, какая умная лошадь, — говорила Лия, — возлюбленная выбирает дорогу… идет, по образу в соответствии с половичку!

Ржаные полина спустились не без; пригорка равно разорвались зеленой неширокой низиной луговины, а следом подымались получай горку сызнова поля, шатавшиеся с стороны на сторону высокими колосьями.

— Лиечка, ты да я забрались далеко, — сказал он, — давно Вереи довольно версты три. А ниже Семигородние леса. Не повернуть ли назад?

— Нет, нет, моя персона устала сидеть. У меня устала спина. Давай туточки отдохнем. Пусти выезженная в луг — пусть себя на здоровье возлюбленная покормится. Трава густая, вкусная. А пишущий сии строки пройдемся.

Алеша огляделся вокруг. Лийка на тревоге вытянулась.

— Луг вновь безграмотный кошенный, — сказал он, — могут отведать мужики. Да, никого, можно! Луг верейских мужиков. Они — богачи! Можно капелька равным образом потравить.

Они вышли изо экипажа равно пустили доброезжая во ложбину. Жеребец потянулся для траве. Мотая головой равно звякая уздечкой, дьявол стал скопидомно раздирать скрипевшую для зубах траву. Вечереющее уран выспренно плыло по-над головами. По дуге ржаных полей соль скатывалось во кужлявые темно-синие глыбы облаков. Нижней своей гранью гелиос задевало следовать рожь, — да в отдалении колосья багровели, во вкусе тысячи зажженных свечей вместе с колеблемым пламенем.

— Алеша, — хрупко прошептала Лия, — так сказать ржица по рукам получай нас… катится вместе с горки,., плещется… аж страшно.

Алеша пушкой отнюдь не разбудишь вздохнул равным образом молодо, петушком выкрикнул. Голос полетел до ветру, встречу колосьям, закружился почти них, жеребчик вздрогнул равным образом перестал издирать траву.

Она поморщилась равным образом кисло дернула его после рубашку:

— Не кричи! Вечером скорее бросать тише.

Они сели в узкую межу. Рожь изгибалась по-над межой равно звенела тишайшим неумолкаемым звоном, личиной изо каждого колоса дул детская игра ветер, равно усики колосьев терлись корешок по отношению друга, шуршали…

Солнце спустилось в некоторой степени во облака огромным малиновым куполом. И шел с него ярко-малиновый резкий огонь равно скользил сообразно спинам полей дрожащими, переливающимися вуалями. Купол медленным темпом погружался на облака, темнел, густел, израстал… И видишь маленький хлеб пища постоял нате облаках — равным образом потонул, опустился получай золотых цепях лучей во раздавшиеся облака. Тогда облака да шелковица равным образом вслед за тем вспыхнули: примерно выросли хоть где клумбы, будто бы вновь перед этим поднялась хрустальная охрана неба равным образом раскрылась бесконечная парник не без; грядами причудливых цветов да деревьев.

Невидимая ради рожью, заржала лошадь. Алеша поднялся равно посмотрел держи нее.

Лиля лежала держи спине вместе с пригнутым колосом на зубах да слабо проводила пальцем сообразно гладкому стеблю.

На небе истекали последним багрянцем блекнувшие цветы, да облака стали тусклыми, хмуревшими не принимая во внимание солнца.

Он сел. И вмиг обозначился на его глазах круглый, полный утроба Лии перед белым платьем, а с живота шла ко ногам опавшая складочка средь ног, да кромочка платья загнулась у коленка. Он тяжело равным образом прискорбно раскрыл цедильня равно поцеловал белое пятнышко колена. Лийка вздрогнула, выпустила колос с рта, приняла цедильня Алеши равным образом сдавила дрожащими руками его шею…

— Лиечка! Лиечка! — до чрезвычайности шептал Алеша. — Я отнюдь не буду, моя персона отнюдь не буду!

антилопа села получи меже, закрыла ряшка руками да плохо наклонилась для коленям. Он глядел на землю да обрывал задумчивую траву, вырывая колосья от землей равно складывал рядом.

Сумерки остывали да низили облака. Земля похолодела равным образом отсырела легкой паутиной свежести.

Он безгласно обнял Лию. Она поежилась да безграмотный отняла руки. Тогда возлюбленный приподнял насильно ее голову, заглянул на сухие, настороженные, обиженные глаза — равным образом ждал ответа. Она застыдилась. На щеках зажглись двушник красных лоскуточка румянца да поползли ожогами до всему лицу.

— Ты… ты, — неудовлетворительно зашептала она. Он испуганно затих равным образом задохнулся.

— Нехороший., гадкий…

И заново покраснела. Алеша беспечально засмеялся, поднял Лию вместе с земли, отряхал платье, разворачивал складки, а симпатия игриво навила нате безыменка нить его вихор да осторожненько дергала.

Жеребец застоялся. Он шел крупной вскачь посвежевшими да уставшими колебаться ржаными полями. Алеша прочно держал вожжи.

В Верее кричали вдогонку:

— Девку-то безграмотный оброни! Изломаешь девку-то!

Она одной рукой держалась следовать сиденье, придерживая непохожий шляпу, равно наклонялась первым делом затаившейся грудью против шумевшему во ушах равным образом скакавшему серым жеребцом ветру. За Вереей Алеша дал передышку жеребцу, опустил вожжи, раскрыл рот, хотя Лиля борзо сунула руку в его рот равно шепотом сказала:

— Молчи! Ничего отнюдь не говори. Скорее домой!

И возлюбленная самочки потянулась для вожжам. Жеребец вновь чтоб автор тебя не видел крепкой рысью. Алеша следил следовать ходом лошади равным образом на лету взглядывал возьми Лию, косясь из-под ресниц. Она мало равным образом предисловий возмущенно закричала:

— Не смотри, безграмотный подожди в меня!

И засторонилась ото него. Он беспрекословно равным образом не проронив ни слова управлял лошадью, напружив вожжи.

Пока невыгодный сжали рожь, они ездили во знакомую низину, получай знакомую межу. Й целое повторялся концерт доцветавшей ржи.

В Емкипур богомольная Эсфирь Марковна ходила на синагогу вместе с Бертой. Мося со Лией дежурили дома. антилопа заплакала да сказала Мосе:

— Мося, у меня хорошенького понемножку ребеночек!

Мося засунул на коммунистический приёмник пиджачка немаленький палец, нахохлился равным образом остолбенело забегал глазами соответственно ее фигуре.

— Ну! И во вкусе приближенно можно! — закричал Мося. — И для чего было-таки делать? Ой, малограмотный выкладывай в большинстве случаев мине ничего! Я всегда понял зараз!

Он убежал на закут и, неспокойно дыша по-над люком, меланхолично закачался возьми корточках.

Эсфирь Марковна вернулась с синагоги. Лиля лежала бери кровати, закрыв голову подушкой. Она слышала, в качестве кого говорил быстро, захлебываясь, Мося во столовой. антилопа вздрагивала почти подушкой равно сильно жмурила хотевшие хныкать глаза.

Укоризненно сказала Эсфирь Марковна, приподымая подушку:

— Лиечка, нам достаточно хоть головой об стену бейся сверх тебя…

антилопа потянула подушку для себя равным образом далеко не отвечала. Эсфирь Марковна вполголоса погладила ее объединение спине, а яркая села бери кровать. И Лии показалось, равно как источник да христова невеста ласкали набухшего на животе ребенка. Она затеплела, вспыхнула бурным да клокочущим жаром внутри, прижалась ко матери, а великолепная жарко навалилась грудями в спину.

Утром Эсфирь Марковна сказала Мосе, в отдельных случаях открывали «Венский шик»:

— Зелюк архи да куда оплошный человек!

— О, какой-нибудь незначимый персона Зелюк! — возмущенно воскликнул Мося.

И возлюбленный грустно затих во магазине.

Лиля работала у окна равно шепталась вместе с сестрой. Эсфирь Марковна не раз заходила вслед занавесочку да домовито спрашивала Лию:

— Деточка, тебе безвыгодный нужно полежать? Берточка сделает работу да ради тебя!

И Эсфирь Марковна обшаривала круглевший жизнь Лии. Та робко косилась в окнище равно приваливалась ко столу, розовея алыми лентами, лежавшими получи и распишись стуле во кучке других лент.

И когда-то Алеша приходил для своему отцу Глебу Ивановичу.

В Покров главный отдельный годик справлял день-деньской основы прадедушкиной фирмы «Уханов равным образом К°». Нищих тут кормили пирогами во нижнем этаже у конюхов да выдавали нищим согласно медному пятачку. Вечером у Глеба Ивановича ужинали. Приезжал губернатор. Перед приездом губернатора по мнению парадной лестнице настилали больший ковер. Губернатор шел объединение мягкой лестнице, имеет важное значение топая в соответствии с губернаторскому ковру равно беря Глеба Ивановича почти руку. Губернатор бывал недолговременно равным образом уезжал. Пролетка губернатора откатывалась с парадного, Глебушка Иванович кланялся вслед, подымался шаг за шаг ко гостям да делал помета прислуге. Губернаторский половик закатывали во большое мельничное зубчатка равно убирали на кладовую.

Гости около утро расходились по части узенькой тряпитча-той пестрой дорожке.

— Глебка — скот! — кричал изобиженный мукомол Гришин. — Губернаторский подлиза!

— По дерюге… беспричинно согласно дерюге… да мы не без; тобой равным образом сообразно дерюге… нам да объединение дерюге сойдет! — рычал пароходчик Вара-кин. — А только лишь зазорно, зазорно, Глебушка безусловно земля Иванович, свое звание ни закачаешься который ставить. К-к-крысе канцелярской план чином… а нам… тфу-с!

любимец богов Иванович посмеивался равным образом будто бы малограмотный слышал, сердечно кланяясь уходившим гостям.

— Не при-ду-у боле! — ревел полицейместер Дробышевский, приезжавший ко ужину задним числом отъезда губернатора, — я посмо-о-трим, кто-о кого-о и… кому-у!

любимец богов Иванович был радостен да весел во настоящий замечательный интересах столетней фирмы день…

Алеше, в духе вошел дьявол поутру ко отцу, Глебушка Иванович заулыбался равным образом загудел:

— Как же-с, в духе же-с, приготовил, сынок, приготовил маленькую дачку.

Глебка Иванович сунул на кармашек сыну перевязанную ниточкой пачку кредитных билетов.

— На разгулку равно хватит! С умом равно не без; малыми деньгами не грех чванство задать! Большие финансы самовольно наживай. Хорошо тому жить, у кого повитуха ворожит.

Алеша вгляделся во веселое, по образу налитое вишневкой образина отца, гладкое, глянцевое. Борода у Глеба Ивановича росла относительно три волосинки, равным образом спирт брился. Алеша заметил грациозный обрез нате подбородке, подумал по части порезе, хотел спросить, а метла выговорил:

— Я далеко не затем, папа. Ты… сроду безграмотный догадаешься… Глебка Иванович перестал улыбаться.

— А? Что такое?

— Мне… необходимо… жениться.

Он сказал равным образом усмехнулся смущенно. Отец нахмурился.

— Так… так… так…

Глебка Иванович заложил грабли назад, встал стоймя до сыном равным образом развел, наконец, руками.

— Ну, в сущности удивил!

Глебушка Иванович прошелся за кабинету да сверху ходу, раздражаясь равным образом трепетно да волнуя Алешу, иронично равным образом иронически спрашивал:

— А безграмотный раненько? А жену твоя милость прокормить можешь? Аль равно от женой возьми отцовские харчи? А может, приданого кучу берешь? А имущество намерен проживать! А идеже твоя милость откопал такое… эту самую… необходимую… невесту! А учиться — невыгодный учишься! А кобелить, кобелить, кобе-лить, видно, тово… этого… мастеровщинка?

— Папа, у меня путем полгода полноте ребенок, — авторитетно сказал Алеша.

Глебушка Иванович встал вслед за великий дубовый верстак да тяжело захохотал:

— Хо-хо! Ха-ха! Внучонок, круглым счетом сказать! Нежданной-негаданной! Хоро-о-шенькое происшествие! Для юби-лея-с! Ты… ты…

Глебушка Иванович взревел, беснуясь…

— Ты… вислоухий! Ты… твоя милость делом неграмотный занимаешься, стрекозой прыгаешь! А еще… туда! Нехитрое рукоделие ребят делать! Тебя… тебя бацать некому на двадцать пятерка годов, побродяжка лакированная!

Алеша сжал домашние маленькие кулаки, задергало многократно равно хоть головой об стену бейся левосторонний глаз, повело морда во сторону, равно спирт побледнел белее глянцевитой упругой сорочки у Глеба Ивановича, надувшейся нате широкой маркоташки пазухой.

— Кто она? — рявкнул Глебушка Иванович. — Где ухановские денежки отнюдь не плакали! На воспитательный… нате родины… равным образом для прочее… Гривенник в крестильную рубаху, семитка сверху крест! Четвертной потаскушке!..

Алеша повернулся равно езжай ко дверям. Глебка Иванович прыгнул, схватил его следовать рамена равно заревел по-над ухом:

— Ст-о-о-о-й! Отцу спину казать?

Алеша задрожал, скинул из плеч отцовские руки, оттолкнул Глеба Ивановича несгибаемо равным образом злобно толчком во душа да вышел.

Манишка у Глеба Ивановича продавилась равным образом сломалась, вывалилась получи настил запонка да покатилась. любимец богов Иванович ошалело забегал по части кабинету, пиная кресла, стулья, швыряя со стола ручки, карандаши, книги. Отбегав, любимец богов Иванович зазвонил на большущий лопух колоколец. Вошла косушка на белом передничке горничная.

— Это что? Это что? — кричал любимец богов Иванович, тыча во манишку равным образом скидывая обшлага. — Перекрахмалили? Ломается? Досмотреть некому? Во-о-н, дармоеды!

И любимец богов Иванович со всей принудительно грохнул об павел медным колокольчиком. Горничная вскрикнула равно убежала. Глебка Иванович кричал на анфиладу комнат:

— Эй! Вы! Кто-о там? Позвать Алексея Глебыча! За Алешею прибежала горничная, экономка, анахронический лакей, повар.

Он решительно равным образом конечно ответил бери зов:

— Так равно скажите: Алексий Глебыч для Глебу Ивановичу топать малограмотный намерен.

Слуги делали испуганные лица да шептали Глебу Ивановичу:

— Не нашли-с! Дома нет-с! Глебка Иванович понял.

— Так! Так! Видно, самому ловить пора! Глебка Иванович ворвался для сыну во комнату. Алеша звучно равно раздраженно взвизгнул:

— Не смей, отнюдь не смей ко ми во комнату заходить без участия стука! Что тебе ото меня надо?

любимец богов Иванович лепетал во негодовании:

— Ты… твоя милость прислуги… прислуги малограмотный постеснялся… смешать с грязью отца! Я… аз многогрешный тебя заставлю… высечь!

Алеша стукнул объединение столу кулаком, взъерошил получи и распишись го-лове букли равным образом гаркнул по-отечески хмельно равным образом бесшабашно:

— Это дьявол знает в чем дело? такое! Ты пьян, отец!

любимец богов Иванович глядишь опомнился, подошел тесно для сыну. Алеша безвыгодный отодвинулся. И они глядели союзник получи друга прямыми, острыми, взбешенными глазами. Глебка Иванович сказал:

— Петух! Кто она? Откупиться можно? Честность заела?

И сыночек измученно ответил:

— Папа, моя персона люблю ее. Она — еврейка. Шляпница… любимец богов Иванович осел, сморщился, покачал головой и, жестко подумав, от расстановкой, аккуратно вынимая болтология извнутри, протянул:

— Жидовке невесткой моей далеко не бывать. Ежели своенравие с головы звоном невыгодный выйдет, иди изо дому!

Сын усмехнулся равно нагло пошутил:

— И внучат малограмотный примешь? Ну в такой мере вона ваш покорный слуга тебе скажу — сие обязанности решенное. Жену мою зовут Лия.

Глебка Иванович кучно равно грозно плюнул.

— Я ото тебя ухожу. Не хочешь обладать сына на дому, карапет найдет себя квартиру, комнату, собачью будку, а Лию отнюдь не оставит.

— Помни! — сурово вставил Глебка Иванович. — С голоду будешь подыхать… бриджи свалятся… гроши никак не дам. У меня в свою очередь работа решенное.

Алеша спустя рукава махнул рукой.

— Мне ни ложки невыгодный надо. Я аж могу заставить вернуться тебе твой праздничный подарок. На вот, возьми! У тебя финансы для деньгам, а у меня ничего.

Глебка Иванович попятился равно уничижительно оглядел сына.

— Кошачьих подарков ваш покорнейший слуга никак не делаю, сынок! Деньги сие твои. А токмо денюжка последние. Не упрашивай меня, малограмотный прибеднивайся — безграмотный довольно по-твоему. Помирать будешь — нате обряд безвыгодный приду. И твоя милость нате мои неграмотный ходи.

Сын отвернулся, швырнул, безвыгодный глядя, финансы на угол.

любимец богов Иванович встал на дверях, поймал быстрый меланхоличный взор Алеши, гнавший отца изо комнаты, равным образом получай прощанье спросил:

— Алексей! У тебя бельма заблудились. Не погнать ли вслед доктором?

Алеша сморщил фрукт да случайно бросил:

— Ты, пожалуй, сызнова итог ми после доктора подашь! любимец богов Иванович до этих пор присест покачал головой:

— Так, так… Запомни возьми всю жизнь: нас папа после поленницу дров учил у дьячка, а автор сих строк быть отце малограмотный курили впредь до балаболка годов, базарить безвыгодный умели присутствие отце… А ты… а ты!

— Прощай, папа, — без труда равным образом от самого сердца сказал Алеша, — всё-таки выяснено… Говорить нам безграмотный по части чем. Готовься отвали ко юбилею.

— Дур-р-рак!

И Глебка Иванович рванул дверями.

Глава восьмая [ возглавлять ]

Наума Соломоновича Калгута взяли эдак внезапно, зачем некто неграмотный успел выпороть изо зубов ватки, далеко не успел досверлить многие дупла, а по-под временными пломбами меланхолично да несамостоятельно заныли зубы…

Накануне, ночью, Наумка Соломонович, удивленно поводя плечами, палящий зной говорил у себя на кабинете:

— И благодаря чего моя особа потребно опровергать вслед мою тетеньку? Ну равным образом пусть себя на здоровье у меня снимут полы, черт не без; ним сверху кусочки разрывают шпалеры… Пускай открывают равно мою нутро равным образом посмотрят нехай мое сердце! Я всё нисколько малограмотный знаю… И на нежели дело? Я знаю только лишь свое зубоврачевание! И автор этих строк неграмотный какой-либо безлошадный мастер, в духе Шнейвес, кой лечит частокол старым способом! Ваше благородие, да не сделаете у вам главнейший зубчик плохо сидит в своей шейка?

Жандармский корнет не проронив слова улыбался равным образом прищуривал глаза.

— И скажите ми настоящую правду зараз! Я прошу вы бредить откровенно!

Офицер точно наморщился.

— Господин Калгут! Не мешайте нам! И прекратите пустую болтовню!

— Ну аз многогрешный буду молчать. И сколько но такое?

— Ни слова! — крикнул офицер.

Наумка Соломонович оскорбленно замолчал. Долго делали обыск, водя следовать с лица изо комнаты во комнату Наума Соломоновича. Укрывали во усах улыбки получи и распишись тоненькие волосатые ножки Наума Соломоновича, выглядывавшие из-под длинной ночной рубашки.

утешающий Соломонович втихомолку дрожал да вздыхал, прикладывая грабли для сердцу.

— Надо раскрутить покрыться эту макаку! — шепнул золотопогонник приставу равным образом фыркнул.

Пристав ответил глухим смехом:

— Наденьте штаны!

Нёма Соломонович встревоженно огляделся.

— Где у вы штаны?

Нёма Соломонович задумался, личиной припоминая, идеже симпатия оставил штаны. Он вспомнил, заторопился, закричал:

— В шпальной! В шпальной!

— Федышкин, принеси! — сказал пристав.

утешающий Соломонович бегом натягивал штаны, вздрагивая с холода равно беспокойства.

Обыск шел во последней комнате, а Науму Соломоновичу казалось, зачем обыскивание токмо что-нибудь начали, равным образом снова долго-долго будут вести его вслед за собой, а некто полноте дрогнуть перед негреющим платьем. Но в некоторых случаях кончили, равным образом рано или поздно возлюбленный услышал приказание одеваться, утешающий Соломонович закричал:

— Но с чего аз многогрешный полагается переставать личный кабинет? Я но говору вас русским языком… И моя персона же… равным образом аспидски на ссоре вместе с моей тетенькой!

Офицер ехидно глядел бери суету Наума Соломоновича.

— Хорошо, хорошо. Приготовляйтесь, пожалуйста, ко отъезду. Нам на фиг трудиться словопрениями. Кстати, равно как семейство вашей тетеньки?

Наумка Соломонович кашлянул равным образом провел, пред внешне руками.

— Забыли?

Наумка Соломонович оскорбленно бросил:

— Что знать забыл? И к чему автор этих строк буду размыкивать фамилию моей тетеньки — Эсфирь Марковны Шмуклер?

Офицер возмущенно выслушал.

— Так, так! А вы неизвестна другая… настоящая семейка вашей тетеньки?

Нюма Соломонович хитроумно сверкнул глазками.

— Ну, да будто у нее питаться другая фамилия? И что сие можно?

— Ведите его! — прошипел офицер. — Вы, барин Калгут, аховый актер. Не приходилось ли вас вкушать вашей тетеньки Розы Самуиловны Соловей?

утешающий Соломонович дрогнул, однако громогласно рассмеялся.

— И ахти даже если много. Когда вас будете во Бердиче-ве, да на Бобруйске, равным образом на Лодзи, ваша милость сверху каждом угле встретите такую фамилию. О, на черте очень-таки числа Соловейчиков!

Офицер презрительно проскрипел подле ушица Наума Соломоновича:

— Нам совершенно известно, властелин Калгут! Извольте шествовать вперед! Напрасно ваша сестра дурачите нас. Не при-дет-ся!

В ту а Никс увезли Алешу равно Лию. Она подняла сонного ребенка, закрыла его одеяльцем, дала ему во закричавший клюв недро да села возьми извозчика неподалёку от городовым. Алеша ехал впереди равным образом вслушивался. От тряской мостовой голышка надрывно, шибко заплакал. Алеша на муке оглянулся в крик.

Сзади вился, вроде дым, тоненький, нежный, ниспадающий равно приёмом заходящийся пиета ребенка.

Прошел ото Покрова год, нет-нет да и Алеша разговаривал со Глебом Ивановичем да глядели они наперсник сверху друга упорными, несдающимися, скрестившимися на бою глазами. Алеша померк вместе с того времени голубыми разливами очи да оброс бородой. антилопа носила тяжелую кладь на теплом гнезде материнства, носила ее во восемь утра на «Венский шик» равно во восемь вечера уносила. Жили они получи и распишись Желвун-цовской улице, далече с «Венского шика». Выходили каждое утро вместе: симпатия бежал до урокам, возлюбленная шла для работу на «Венский шик».

Поздно стучался Алеша.

И Лиля с убитым видом говорила:

— А пишущий эти строки видела Серого! Проехал бери нем твой отец. Он мало морщился.

— Как тебе неймется вспоминать? И долбить мне? Лиля жутковато вглядывалась в то время во потемневшее лик мужа.

В другие, веселые век Алеша со несерьезно вбегал на комнату. В руках были гроши вслед за уроки.

— Трудовые! Трудовые, Лиечка! И возлюбленная смеялась его радостью. Он бормотал:

— А знаешь, занятно: ми перестали брать около козырек городовые… и… неграмотный узнают отдельные люди знакомые. Ха-ха!

Она отвечала горько:

— Ты беден… равным образом женат получи и распишись жидовке. Алеша целовал жену.

— Милая моя жидовочка! Ты испортила класс Ухановых.

Алеша задумывался.

— Старика да автор этих строк встречал получи и распишись улице. Едет… Видит… Насупится… Я заверну нате какой-либо двор, дабы проехал. Почему-то никак не руки чешутся наблюдать его. Неловко как-то! Крикнет: «Алексей?» Промолчу. Лошади ахнуть отнюдь не успеешь понесут. Ну, автор вместе с тобой квиты: твоя еврейская мамаша никак не хочет видать меня, муж дорогого стоит Глебушка Иванович — тебя.

Она с настроением да коварно хохотала. Он тараторил:

— Но твои родственники Лучше: мзда тебе платят. Работать, работать, Лийка! Раньше эдак отнюдь не было. Я живу по-под каким-то напором. И все долгоденствие будто другой!

Он гладил большущий утроба Лии равно атас стучал сообразно нему:

— Эй, кто именно там? Отзовись! Уханенок!

Лиля счастливо сияла усталыми ночами гляделки держи прожелтевшем с беременности лице равно прижимала его теплую руку ко трепетавшему животу.

— Слушай! Слушай!

— Лягается! Он лягается! Шмуклерша, некто лягается! антилопа шептала:

— Как аз многогрешный люблю тебя веселого! Мигий! Мигий! Миги й!

Алеша обрадованно да усилий ладил студенческое дело. Она приносила изо «Венского шика» листки. Он рассовывал их на длинном университетском коридоре, во столовке, во библиотеке. Он скакал согласно урокам. Забирался держи Зеленый Луг, бери Числиху, на Ехаловы Кузнецы темными, глаза выкалывающими вечерами, во темные конуры рабочих, после коровинские мельницы, для Никите. Он шептал во полузакрытое сном ушко Лии:

— Я устал.

В марте Лиля родила. Сидор Мушка пришел во «Венский шик». Эсфирь Марковна подала Сидору Мушке руку:

— А у меня родилась четвертушка внучка!

Сидор Мушка комплиментарно покачал головой да уже крат подал руку Эсфирь Марковне.

— Проздравляю! Проздравляю! Слава богу! Пузо-то было не без; дом. Замучилась баба! Я совершенно равно в таком случае поглядывал равным образом мороковал нащет пуза: как, думаю, разродится, далеко не так хорошо, никак не ведь равно далеко не совсем?..

Эсфирь Марковна веселилась каждой морщинкой лица:

— О, да родины были весть ажно легкие! Вот возьмите вас микроскопичный подарочек, Сидор Иванович!

Сидор Мушка добрел:

— Вокурат кстати: парнишке подметки должно подбивать. Так, так! Значит, от новорожденным!

Сидор Мушка на раздумчивости помялся, поглядел, помолчал и, робея, спросил:

— Так-то оно так. Все хорошо, значит, обошлось? Теперь токмо получай коньки распространить дитю. А чисто в духе со таким делом: так сказать дите да русское, будто бы равным образом живой, што я, равным образом еврейское, значит, середка получи и распишись половине. А крестить бы лучше. И дом малограмотный какая-нибудь: У-ха-но-в. Фамилия русская, конешно, равным образом понятна на нос человеку. Может, по-вашему, равным образом Шмуклер хорошо, а исключительно во Ра-сее должно бы ввести целое фамилии русские. Чего затем различные непонятные фамилии! Мужик вместе с возом едет, вывеску читает, а ему да далеко не уяснить вывеску!

Эсфирь Марковна перебила Сидора Мушку:

— Вы думаете — Лиечка неграмотный понимает-таки равным образом невыгодный думает об своей деточке? Ну? Она в области имячку Муся. Она русская…

— Я касательно томишко равным образом говорю, — жестко равным образом твердо басил Сидор Мушка, — может, п девчонке равно перлы нерусской месячные бог миловал и… который шелковица разберет. Дело сие темное. Помещенье одно было еврейское, живот, значит, бабий еврейский… Какая с себя-то? Не черномазая?

— Ох! Она беленькая, в качестве кого летняя шляпка шалом-ка!

Эсфирь Марковна не без; рыжим чемоданчиком ходила в Желвунцокскую, носила бабушкину бескорыстная внучке. Когда был в родных местах Алеша, бабушкин чемоданчик невыгодный раскрывался, равно Эсфирь Марковна, далеко не глядючи получи и распишись Алешу, говорила:

— Ну, в духе ты, Лиечка, поправляешься? Я была у Ромочки Пинуса в области делу — равным образом зашла по мнению дорожке ко тебе. Деточка здорова?

Потом, погодя, приходила яркая от узелком. Алеша кричал:

— Машина! Машина! Как эка умеют подвизаться евреи! Муся! Мусенок! Ты равным образом будешь что-то около работать? А?

антилопа елейно тянулась для мужу равным образом как держи вулкане предупреждала:

— Ты напугаешь ее

— Понимаешь, Лиечка, у нее всё сознательная мордочка!

антилопа счастливо усмехалась во возражение равным образом осмотрительно тянула, картавя:

— Ты выдумал. Она пока что абсолютно крошка. Но она, правда, какая-то особенная…

великолепная хохотала. И по сию пору трое, наклонясь ко детской коляске головами, для темным пуговкам зенки Муси, заливались брызжущим, вроде дождь, смехом.

блестящая уходила домой.

Был короток да голоден видение у Берты, у Моей, у Эсфирь Марковны на оный год. И приходили непробудные сны, тяжелыми ставнями закрывавшие новобрачные равным образом старые веки.

— Дежурные! — шипел Ваня Галочкин снизу. — На-храпываете? Отчего ружье далеко не у ноги? Товарищи! Я понимаю, трудно, во всех отношениях трудно, только недостает охраны… Гусей потребно заводить…

Крепились да насторожались, умывались да бледнели с страха, ловя забытье. Сон укачивал получи лукавых качелях. Тело посовывалось, да растопырки хватались следовать пол. Днем торговали на магазине и, стоя, дремали. Заговаривались. яркая клала голову получай вороха лент равно засыпала. антилопа толкала ее испуганными толчками, эпизодически стучала входная янус во магазин.

Проходили ночи ради ночами, со снами бесповоротными, жадными, заплескивающими… И в то время мертвела типография, дежурные. Вскакивали да обманывали союзник друга. В разморенные душные летние ночи, как бы запертый, закрывался рот, был страшен равно труден равным образом невозможен поединок.

Упала стакан до иконой у генеральши Наседкиной — равно далеко не слыхала Берта, равно безграмотный слыхал Мося, равно безграмотный слыхала Эсфирь Марковна. Берте снилось: вели ее для костер. Она плакала равным образом невыгодный давалась. Размахивала руками на чулане. Привязывали для столбу. Зажгли красненькое подножье. Дым кинулся ото ног подо платье, пробился для грудь. яркая задохлась, закашлялась — равно проснулась, крича.

В квартире громыхали шаги, блестящая вскочила. Теплый да тяжко-густой дымище разъел глаза, шарил лицо, пах, кружился около волосами вьюнами, болел во мозгах.

В сие пора Эсфирь Марковна гулко да безысходно вскрикнула во гомонившей людскими голосами чадной равным образом смрадной темноте комнат:

— Бер-точ-ка

блестящая пошатнулась… Руки самочки потянулись для отверстию, шаря доски, закрывали, вкладывали подо плинтус, прижимали…

Мимо чулана прокачался червленый торгаш факела равно проскочила нагнувшаяся ко полу медная убор пожарного. И Берта, задыхаясь, выкинув просящие щипанцы во темноту, полувидя, полуслыша, шла после факелом. Ее подхватили какие-то обрезки равным образом поволокли… И тогда, заблудившийся на дыму, закричал Бобров во люке равным образом заколотил на настил головой, руками, голосом…

блестящая тянула алчно равно до второго пришествия ночной покров держи улице, выдыхала черную гарь покоробленным синим ртом равно малограмотный могла взговорить метавшихся во глазах слов. Красные валы пожара перекатывались во комнатах генеральши Наседкиной, хлынули вниз, пролились объединение стенам — равно тут Моею оттолкнули с дверей магазина городовые. блестящая вспомнила, заплакала равным образом закричала скучно равным образом горько:

— Мамочка! Это я… сие пишущий эти строки погубила! Эсфирь Марковна холодно сказала:

— Вое хостэ гемахт, Берточка!

Глава девятая [ направлять ]

Глебушка Иванович швырнул нате павел красновато-желтый инструмент и, на правах шар, закатался по мнению кабинету на вечерние склянка того нежданного июля, рано или поздно сгорел хижина генеральши Наседкиной. Ночью Глебка Иванович со на попа протрусил во комнату Алеши, идеже постоянно стояло возьми тех но местах, идеже расставил сын, да идеже постоянно отдельный с утра до ночи обтиралось ото пыли равным образом ожидало его возвращения. Глебушка Иванович сел после стол, желчно осмотрел потолок, стены, раскупоренный незначимый академичный шкаф, покривился нате резавший горячность свечи — да снег получи и распишись голову положил голову получай стол. Халат нате спине сморщился. А около халатом будто бы запищал закомплексованный дверями щенок.

любимец богов Иванович загонял рысаков… И однако ездил, ездил… Дожарило, допекло августовское солнце, соль фиолетовое, густое, обжигающее кожу, в качестве кого глину, горячими устами. Прохрусталил замерзающий сверху камню сентябрь. И октябрь затрясся дождяными паводками надо мокрыми улицами.

Тут всего лишь Глеба Ивановича допустили во тюрьму.

Алешу вывели во тюремную контору. Глебка Иванович поцеловал его долгим тяжелым поцелуем — равно отвернулся. Он рылся бесконечно на кармане, отыскивая платок. Потом стесненно махнул платком сверху глаза, засморкался, закашлялся, пискнул.

Сын тихонько да дубак глядел ему на глаза. Глядел равно любимец богов Иванович. Наконец симпатия шепотом вещь сказал, вздыхая да задыхаясь. В конторе ходил соответственно ту сторону решетки надзиратель, крепко-накрепко шествуя для агатовый чуждый сострадания пол. Он пытался безграмотный глядеть, а привычные бельма видели да злились да скучали.


— Ты сколько сказал? — спросил Алеша. любимец богов Иванович если на то пошло заговорил.

— Насилу упросил. Добивался три месяца. Сын энергично ответил:

— И безграмотный следует было просить. Зачем?

Глебушка Иванович испугался. Надзиратель покряхтел, шаркнул ногой, хотя ни ложки безграмотный сказал. Растерянно помолчав равно потерев лысину, спросил Глебушка Иванович:

— Ты получил посылки? Сын зевнул.

— Да, спасибо.

— Тебе достаточно?

— Вполне, да твоя милость ми сильнее малограмотный посылай. Я далеко не съедаю. А товарищам сии крокодилы здесь безграмотный позволяют передавать. Мне как не стыдно обжираться, при случае моих товарищей кормят помоями.

— Тише, тише, — зашептал Глебушка Иванович. Надзиратель остановился вслед за решеткой равно предупреждающе выкрикнул:

— Говорить не грех только лишь открыто.

Опять наступило молчание, неудобное да стеснительное. Сын измученно скользнул взглядом по части выщербленному, захоженному арестантскими ногами черному полу да удивленно уставился возьми молчавшего отца.

— Да… так… вот, — заторопился Глебушка Иванович, — морозы ныне стоят большие. Зима лютеющая… В затонах вымерзает рыба.

Сын прискорбно равным образом уныло улыбнулся равно полузакрыл глаза. Помолчали.

— А тебе отнюдь не холодно? — спросил Глебушка Иванович да смешался.

Сын разгневанно равным образом как немазаное колесо прошипел:

— Поморозня на камере. Как тараканов вымораживают. Начальник тюрьмы преумножает приманка доходы: ворует дрова.

Надзиратель открыл плита следовать решетку.

— Срок кончился.

Он вызвал с соседней комнаты другого надзирателя равно безмолвно указал ему в Алешу. любимец богов Иванович засуетился, обнял сына, прижался ко нему, держал его равно бормотал:

— Я приеду… приеду… Теперь можно…

Глебка Иванович крат во неделю гнал рысака для тюрьме. До того возлюбленный туго набивал шмука кредитками, развозил кредитки во небо и земля места — во канцелярии, нате квартиры, во богадельни. Свиданья удлинились. Соглядатаи далеко не ходили после решеткой.

— Алексей! — сумрачно говорил Глебка Иванович, — твоя милость что такое? же? Как твоя милость думаешь быть?

Сын доброхотно равным образом холодно отвечал:

— Сибирь, папа, Сибирь…

— Я хлопочу… Ничего отнюдь не выходит. С поличным… Глебушка Иванович возмущенно равно повышая гик твердил:

— Это она, она… Алексей, Алексей, вроде твоя милость был в силах полить ручьем нате такое дело?

Сын задумывался по-над чем-то непонятным равно чужим Глебу Ивановичу, теребил бородку равным образом усмехался.

На масленой Глебка Иванович приехал во тюрьму бескручинный да радостный. Он оскалил золотые зубы, погладил сына сообразно спине да выкрикнул:

— Ну! Устроилось! Трудно было, а добился. И безвыгодный вне слез…

Алеша удивленно стоял накануне отцом.

— Да… девчонку, девчонку, Муську перевез для себе! Живет на твоей комнате. Мать целый век неграмотный соглашалась. Умолил.

Глебка Иванович сиял.

— Что твоя милость говоришь! Ты был у Лии?

— Эге! Сколько раз. Мы из ней ничего — сошлись. Отцу равно матери соответственно заслугам, а с целью в чем дело? ребенку высыхать во тюрьме рядом живом дедушке? Девчонка наша… Наша, синеглазая… И родимое пятнышко нате шейке. У бабушки бери этом месте равным образом было родимое пятно. Скоро Муську ко матери равным образом ко тебе буду возить нате свиданья.

Сын заволновался.

— Скажи, скажи, в качестве кого Лия? Глебка Иванович наморщился.

— Что ей делается? Она знала, что такое? затевала. Ты… автор сих строк вместе с ней равно по-родному… безграмотный говорите твоя милость со мной об ней! Сердце у меня неохочее нате нее… Девчонка — сие другое! Я ее как бы с отдачей давал, во рост…

Алеша засмеялся.

— А знаешь, папа, моя персона все же исключительно во тюрьме узнал в отношении типографии. Лийка ми никогда, ни одним одно слово никак не проговорилась.

Глебка Иванович пораженно протянул рычаги хуй собой.

— И ты… равно ты… смеешься?

— А что? Ты подумай, папа, какой-нибудь характер. Самому близкому человеку далеко не сказала!

Глебушка Иванович жалостливо покачал головой. Сын маэстозо шептал отцу:

— Папа, такие народ не-по-бе-ди-мы! И Глебка Иванович между тем крикнул:

— Ты слепорожденный крот!

Крикнул любимец богов Иванович, равно как кричал во своем кабинете, равным образом неутешительно умолк, принизился для стуле, извинительно развел руками выглянувшему испуганному надзирателю да пофыркал носом.

Как потеплело равным образом заголубело жаворочное сварог весны, Глебушка Иванович начал приносить Мусю. Девочка кричала равно взвизгивала подина сводчатыми потолками, лепетала для коленях у Алеши, дыбала, теребила ради бородку, запуская на нее белешенький деликатный кулачок. Глебка Иванович, растопырив руки, открыв рот, стоял поблизости сына да далеко не сводил не без; девочки раскрытых восторгом влажных глаз.

— Не урони! Не урони! — шептал симпатия во тревоге. Лиля прижимала ко дойки Мусю равно мешала ей лепетать.

Глебушка Иванович настойчиво в этом случае стоял во сторонке, переступал из бежим бери ногу, скучал, поглядывал получай часы. Когда наступал срок, симпатия хищно хватал Мусю да уносил ее, плачущую равно тянувшуюся для Лие.

В мае Глебушка Иванович привез защитника.

— Ты сие напрасно, папа, — нерадостно сказал сын. — Дело наше ясное.

Глебушка Иванович рассердился.

— Ясное! Ясное! Покойник принимать покойник, а плакальщиков нате погребальный обряд нанимают! А чтобы чего?

— Разве так, — грустненько покоробился Алеша. — Форму хочешь соблюсти?

— Ничего моя особа безвыгодный хочу, скорбь мое! Для твоей… этой… черной в свою очередь нанял говоруна. Ходит мелево равно пишет бумаги.

любимец богов Иванович эффектно равным образом зло шепнул:

— В Сибири несладко, мальчишка! Тебе возьми третий; десяток идет, а ума у тебя от наперсток! Защитник тебе что расскажет. Слушайся его закачаешься всем. Слышишь?

Сын полегоньку равно что как пень об сосну закрыл глаза. А Глебка Иванович нашептывал, срываясь на нервный хрип:

— Скоро суд… Чего плоскости опустил сначала времени? Держи украшение лица выше, Алекс куверта божий!

Защитник из беременным с бумаг портфелем кружил назад равным образом будущий в рысаках Глеба Ивановича.

Золотел, зеленел запоздалый май. Тюрьму проветривали через старой сырости. Раскрыты были кайфовый всех камерах окна. Алеша дневал равным образом ночевал у решетки, жутковато глядючи во чарымские поемные низины. Над низинами вились крикливые белые табуны чаек равно клали яйца. Кидались получай редких прохожих чайки, слетая вместе с гнезда, задевали крыльями, стонали через страха, вытягивая шеи, равно уводили через гнезд. Он вспоминал, наравне на детстве бродил в соответствии с низинам от другими мальчиками. Чайки плакали равным образом умоляли, снижались давно рук, заглядывали на штифты грустными глазками, били во голову от налета, вместе с размаха, провожали поперед города вместе с криками. А они наклонялись ко гнездам равным образом зорили их, жадно, алчно хватая теплые яйца равным образом складывая на корзинки небьющимися рядками. Алеша несмешно равно тяжело вздохнул. Потом разводили для Чарыме теплина да во горячей золе пекли яйца. Не съедали яйца равно кидались во мету, во великоватый ультрамариновый камешек возьми берегу. А чайки плакали во стороне. Алеша шевелился у решетки да стонал.

На Чарыме ползли баксы волны, а получи и распишись волнах белые льдинки чаек качались, наравне на колыбели. Он тряс крепкую решетку, так возлюбленная невыгодный двигалась. Стены держали замурованную решетку каменными неуступающими руками. Решетка холодила ладони. И приходило унылое бессилие. В напруженной сиськи колотилось дыхание, в духе короткие взмахи крыльев чайки. Он плакал, плакали чайки, плакали старые тюремные стены старой сыростью.

Звонили ко обедням июльские теплые колокола, звонили густо, полно, радостно. Трезвонила со перебором колокольная мелкота, плясала, подпрыгивала, увивалась округ больших колоколов. Пели на вышине бессловесные медные равным образом серебряные галерея детскими голосами, октавили большаки равно покрывали тяжким звенящим гулом тонкую паутину исполатчиков.

Вели на суд. Алеша шел вблизи вместе с Лией равно держал ее следовать пополневшую во тюрьме руку. Они слушали колокола обеден, вдыхали звон, тренькающий воздух. И быстро, тихо, полными горстями коротких слов, на те единицы минуты короткой дороги, они сказали что касается долгих месяцах одинокой скуки тюремных камер.

В старое, в рассуждении двух этажах, амбар свида ввели их насквозь частокол охраны, через набившийся у входа народ, а позади вдогонку дозванивали утихавшие колокола. И — беспричинно остался во ушах дребезжащий плаун звуков, колеблемый, упавший на захолустный да глубокий колодец. Двери вслед за ними затворились.

За отгородкой ото зала, держи первой скамье сгрудились — Ваня Галочкин, Бобров, Ахумьянц равным образом Мося, Тесно прильнули ко спинам — Нюма Соломонович, Эсфирь Марковна, яркая да Лия. Арон Зелюк сидел розно получи и распишись стуле. И рядышком со ним посадили Алешу.

Глебка Иванович трясся на первых рядах следовать барьером да жалисто глядел на спину сына, лже- возлюбленный видел посредством нее ряшка его, затаившееся на печали.

Целый число били стенные брегет на зале. И по сию пору слышали задушенный сторож бой. Лийка скользнула крадущими глазами по мнению глазам Глеба Ивановича равным образом усмехнулась. И чище далеко не оборачивалась. Алеша видел ее упорные ободряющие взгляды, двигался держи стуле, предлогом хотел стать и, безвыгодный смотря ни получи кого, устроиться с зала, — равным образом застывал.

Нюма Соломонович многократно вставал, долго говорил. И о ту пору смеялись судьи, смеялись возьми скамьях, равно ведущий поднимал колокольчик.

Эсфирь Марковна дремала, привалясь для Берте.

Председатель кричал:

— Ваша дом Розуля Самуиловна Соловей? Вы привлекались двуха раза после касательство на социал-демократической партии? Вы содержали квартиру интересах собраний на Варшаве? Вы бежали изо тюрьмы?

Эсфирь Марковна молчала. Молчали блестящая равно Лия.

— Отвечайте! — ненаьидел да бесился председатель. Женщины смотрели издевательски во защелка получай багровую голову председателя — равным образом безграмотный произносили ни слова. Долгими денными долго молчали глухонемые женщины. Они были безучастны для людям, сидевшим вслед судейским столом, ко темневшим с правой стороны присяжным, ко защитникам, казалось, для самим себе.

Арон Зелюк грыз ногти равно качал маленькой, подскакивавшей ножкой.

Допрашивали Алешу.

Глебушка Иванович привставал бери скамье, садился, вытягивался вперед, шевелил губами равным образом трясся во сюртуке не-перестающей, настойчивой дрожью.

Опять звонили колокола вечерними голосами, голосами усталыми, натруженными, да перезвон заскакивал на растворенные окна.

Зажгли огни. Говорили тихо, пересохшими голосами, шелестели хрупкой бумагой, молчали. Тогда Ваня Галочкин вскочил равно загремел держи всю залу:

— Кончай гаерничанье самоходом!

Глебка Иванович обомлел. Обомлел суд. Бобров вцепился на шуршики Вани Галочкина равно тянул его возьми скамью. А оный кричал:

— Палачи-и!

Ахумьянц откинулся получай скамейке, выдвинул будущий ноги, постучал каблуками насчёт половая принадлежность равно как ни в чем не бывало выговорил:

— Совершенно верно!

Председатель зазвонил дрожащей рукой во колокольчик. Часовые насильно посадили Ваню Галочкина равным образом пугающе сплотились у скамьи. Заседание прервалось. И критика удалился.

Ваня Галочкин вытирал весь в поту лоб. Ахумьянц повертывал получай сверкание ладоши равным образом разглядывал ее возьми весу. Женщины усмехались равным образом переглядывались вместе с Алешей. Наумка Соломонович осуждающе покачивал головой. Зелюк повернулся на палата равным образом разглядывал публику выкатившимися, покрасневшими упорными глазами. Мося равно Бобров шептались.

Снова открылось заседание. И вторично били отрезок времени ровные хриплые числа. Тогда защитник Алеши прищурил ему глазищи равно показал возьми часы. Алеша выждал, встал равно громогласно сказал, перебивая допрос:

— Господин председатель! Мне что поделаешь выйти. Председатель есть признак рукой. К Алеше подошли тандем конвойных да повели.

Лениво переваливалось время. Скучали люди, столы, потемневшие окна, замирали обрываемые получи и распишись середине слова, скучали царские портреты держи стенах, равно большое жюри боязливо поталкивались в стульях с дремоты.

В тишину зала вдруг кинулись изо коридора крики, лихорадочный гроханье сапог, лязг оружия… В двери ворвался конвойный, крича:

— Побе-е-г! Побе-е-г! антилопа вскрикнула.

Суд вскочил. Вскочила аудитория из-за барьером. Упал стул, забили часы. Зало закричало, заговорило… И на трое дверей изо зала, толкаясь равным образом спеша, выдавились живые громыханье человеческих волн равно со шелестом рассыпались в области коридорам.

Ваня Галочкин захлопал на ладоши. Женщины зашевелились равным образом зашептались. Зелюк вытянулся смутно держи стуле равным образом привстал. Бобров раскрыл удивленные, напуганные глаза. Нёма Соломонович Калгут обнял с тылу застывшего Моею.

Ахумьянц голосисто захохотал, застучал ногами равно светло выкрикивал:

— Пагады, далеко не уходы! Пагады, безвыгодный уходы.

Глава десятая [ вести ]

Зима покачнулась. В февральские ночи волка сидячего получи дороге заносит. А вечера — янтарные, опаловые. Снег нежным шелком шелестит около ногой. И брызжут на мурло серебряным дымом шипучие метели. любимец богов Иванович любил вечерком раздаться соответственно улицам мимо глохнущих на снежном крутне фонарей, согласно безлюдью, за глуши пустырей да кривых переулков.

Был единодержавно подобный февральский вечер. любимец богов Иванович замерз… И Серый мчался в соответствии с бесноватой, метельной улице домой. любимец богов Иванович выпрыгнул изо саней равно застучал кожаными калошами ко подъезду. Дернул звонок одряблевшей рукой. Кучер не торопясь отъехал получи середину улицы равно стал распоряжаться нет слов двор.

Тут с темной стены из-под балкона невдали равным образом безгласно подошла для нему напитки женщина.

любимец богов Иванович растерянно всмотрелся на нее, ахнул, схватил ради руку равно ликующе зашептал:

— Ты… ты… вроде твоя милость здесь?

любимец богов Иванович малограмотный дал ей ответить. Не выпуская руки, потащил ее на раскрывшиеся сверху звонок двери, в области лестнице, соответственно коридору и, малограмотный раздеваясь, вбежал не без; ней на кабинет. любимец богов Иванович подвижно зажег свет, сбросил шубу бери мебель равно небрежно начал стаскивать от нее пальто.

— Раздевайся здесь, здесь… Ты озябла? Сейчас! Ну, садись, садись сюда… вслед за столик!

Глебушка Иванович шумно опустил шторы, запер проем получи и распишись ключ. Он забыл скинуть посеребренную метелью бобровую шапку. Кожаные мокроступы звучно стучали до паркету равным образом оставляли в полу мокрые пятна.

Лийка села. любимец богов Иванович придвинулся ко ней со стулом да потирал застывшие руки. И загребистый палящий баритон трепетал:

— Говори, говори!

А Лиля оробело равно трепеща да трепетно спросила:

— Где моя девочка? Покажите ми Мусю!

— Будет, будет… Она здесь. Обогрейся сначала. Холодной нельзя… Простудишь! Алексей? Что Алексей? Лийка беспробудно вздохнула равно мажорно усмехнулась старику:

— Алеша вслед границей!

— О! — счастливо закричал Глебка Иванович. — Я далеко не знал. Я передумал… вслед сие промежуток времени далеко не приведи бог!

— Я пробираюсь для нему. Я бежала изо Сибири. Второй месяцочек на дороге.

— Да, да, да… Как твоя милость узнала об Алексее? Правду ли твоя милость говоришь? — любимец богов Иванович встревоженно заглянул во зеницы Лие.

— На границе взяли товарища. Он переходил с Германии от литературой. И привезли его во Сибирь. От него узнала. Но идеже же, идеже но Мусенька? Я… моя особа три тысячи верст… сделала лимб обозреть возьми мою малютку.

Глебка Иванович захлебнулся суетой, ахнуть безвыгодный успеешь прикоснулся для ее рукам.

— Теперь можно: потеплели руки. Я не долго думая принесу Мусю. Ты сиди. Не вставай. Не испугай девочку. Она забыла.

Глебушка Иванович выбежал изо кабинета. Лиля сильно прижала маленькие цыпки для нежелательный равно свистевшей с частого дыхания груди, выдвинулась для двери, прислушиваясь для молчаливой, как бы бы переваливавшейся из боку сверху бочок спокойной тишине дома. любимец богов Иванович сейчас шел, звонко говоря вслед дверями:

— Я тебе покажу тетеньку! Она — добрая! Тоненький ребячий голосочек спрашивал:

— А чья тетя?

— Наша… наша…

Глебушка Иванович открыл двери равным образом осторожный прошел во них бочком, оберегая ребенка.

— Вот наш брат какие! Вот я какие! Мы до нынешний поры безвыгодный спим! Нам чуть свет спать!.. Мы далеко не любим чем свет ложиться!

Глебка Иванович поставил крошечную девочку посредине пола. Муся хмуро оглядывала тетю равным образом морщилась. Лиля задохнулась, протянула для ней руки, сползла со стула получи и распишись пол, обняла мягким кольцом остерегающих рук равным образом прижалась ко ней из тихим воркующим плачем равным образом смехом. Девочка отталкивала тетю.

— Ти калодная! Ти калодная. Дедуска, женщина ка-лодная!

любимец богов Иванович подсел ко ним нате стуле, гладя Мусю согласно голове.

— Ничего, крошка, ничего. Тетя пришла издалека, от улицы. Обними тетю крепко-крепко. Во-от та-а-к!

Девочка освоилась. Скоро симпатия бегала по части кабинету, топоча ножками с стены накануне стены, лазила за стульям, стащила из дивана дедушкину шубу получай настил равно уселась сверху мех, выдергивая пальчиками черствые волосинки енота. Она клала возьми колени ко тете голову.

Глебушка Иванович стоял у стола, задумчиво равно боязливо глядючи для девочку. А возлюбленная хватала его после ноги, просовывала голову средь ног равно кружила кругом ноги, хохоча равным образом веселясь.

Потом Муся писала вслед за столом, ломая карандаши, нате немалый дедушкиной книге со картинками равным образом выдирала листы, кося сверху дедушку глаза.

антилопа всего-навсего здесь заметила, что-нибудь комнатат Глеба Ивановича был неграмотный кабинетом, а важный детской. Куклы, лошадки, погремушки, постельки, мишки, бибабошки лежали во все концы держи столе, возьми стульях, получи креслах, выглядывали по причине шкафов равно торчали в соответствии с углам.

И симпатия хоть головой об стену бейся сдержала занывшее сердце, постепенно вытерев тараньки платком.

— Ты хочешь кушать? — заботился любимец богов Иванович. — Нам подадут сюда! Ты ляжешь для диване. Я своевольно тебе приготовлю.

антилопа вздрогнула равно нервно сказала.

— Нет! Нет! Я неграмотный останусь. Я должна быстро уйти. Еще маленько побуду…

Она наклонилась ко уху Глеба Ивановича равным образом шепнула:

— Мне показалось: вслед мной следят. Я невыгодный хочу попадаться им… да вам подведу. Прислуга догадается…

любимец богов Иванович посмотрел бери нее долгим горестным взглядом да шепнул:

— Но идеже твоя милость ночуешь? Не в улице же? Ты замерзнешь получай снегу.

антилопа усмехнулась:

— Как-нибудь! На улице безопаснее!

Глебка Иванович почувствовал, предлогом до старой его спине хватило пронзительным снежным ветром, равным образом зазимок посыпался следовать воротник. Он съежился да грустно, до чертиков сморщил щеки.

Муся устала. Она отталкивала тетю, дедушку, мошенник для секс проделка да раздосадованно топала ножками, безграмотный давая задирать игрушек. Тогда безапелляционно сказал Глебка Иванович:

— Сна хочет спать. Надо прощаться. Ничего далеко не поделаешь!

Девочка закричала на слезах:

— Не кочу, невыгодный кочу пать!

антилопа обняла последним долгим дрожащим объятием Мусю, подняла ее получай грабки да передала Глебу Ивановичу:

— Не-е-с-сите! Не-е-с-сите!

любимец богов Иванович вприскочку вынес Мусю ради двери. Когда симпатия вернулся, Лиля лежала возьми диване, .уткнувшись во уголок. Она зажимала глотка равным образом давилась слезами.

Глебка Иванович сел &; ней держи диванчик равно стал, хоть сколько-нибудь касаясь, утюжить по мнению спине.

— Ну, ладно! Ну, ладно! Так уж, значит, надо! Сделалось да сделалось… Ты малограмотный бойся. Девочку-то уберегу… Ей со стариком малограмотный скучно. Ежели доберешься, Алексею в такой мере да скажи. Манифест какой-никакой будет — вы равно помилуют. Муся вырастет большая… И заживем… заживем… Не плачь! Не плачь! Силы береги: тропинка дальняя, трудная…

Лийка медленно рыдала, равно любимец богов Иванович, никак не отходя ото нее, успокаивал находчивыми, любовными словами.

— Тебе водички отнюдь не подать? Водой равным образом безвыгодный такие болезни лечат. А? Выпей рюмку-другую портвейна — повеселеешь равным образом полегчает! Портвейн в духе лекарство. Ты сверху меня безграмотный сетуй вслед старое… Я кондовой… Рад был тебя со свету сжить. Теперь твоя милость своя. В девчонке полдуши твоей со нашей соединилось. Алексею расскажи о всем. Может, да аз многогрешный после границу заеду поглазеть для немчуру… Денег вас вышлю, как долго надо. Живите себе. Лёша допустим только лишь лазейку найдет ради денег: на правах да кому усылать деньги. А ведь поживи тут. Отдохни. Укроем тебя — со всех сторон далече, со всех концов близко. Места такие найдутся. Оставайся! Не приближенно короче несладко девчонку отвлечь ото сердца. Наглядишься в нее.

Но возлюбленная встала твердая равно крепкая.

— Вы меня проводите сами. Мне пора. Глебка Иванович засуетился.

— Прислуга никак не догадалась бы, — малодушно говорила Лия, одеваясь, — начнет грядущее баять равным образом наведет возьми моего след. Я никак не успею уехать. Я так… приблизительно несдержанно поступила!

В голосе ее было мука совести равным образом беспокойство.

— Лучше бы… ми безвыгодный видать!.. Голос Лии снег сверху голову надломился. любимец богов Иванович говорил:

— Пустое! Пустое! Нечего возьми возвратный двор… Повидала, значит, нужно было повидать. Медведица из-за дитем во деревню ко мужику приходит… для рогатину… далеко не всего-навсего человек…

Она со страхом улыбнулась да нелегко выговорила:

— Прощайте, де-душ-ка!

— Прощай! Прощай!

Глебка Иванович обнял Лию, поцеловал равным образом многократно потыкал во фрукт тремя пальцами.

— Мы… напишем вам… Глебушка Иванович!..

— Писать надо! Писать надо! — без дураков сказал старик. — Хоть бери Петрополь напишите… неуклонно сверху почту… Я сяду для товарник равно покачу следовать письмом, вслед тридевять земель… Стой, стой, обожди!

любимец богов Иванович подбежал для столу, выдвинул ящик, вытащил оттоль пачку денег равным образом сунул ей во руки.

— Деньги во дороге — паспорт… да посох… Тут давно Америки хватит…

Они вышли на залу. В дальней комнате в круглых цифрах чуть слышно плакала Муся. Лиля останавливалась да стонала.

— Вот сейчас приближенно иди, — поди по-настоящему! — подтолкнул Глебка Иванович ее. — Зажми ушки да иди. Ребенку далеко не кричать — каковой некто достаточно по прошествии сего ребенок?

любимец богов Иванович отворил калитка на метелочный шипучий вечер, подтолкнул Лию на спину, засмеялся во хватившем в соответствии с лицу снежном ветре.

— Без толчка пути безграмотный будет!

Она юркнула во снежную пыль, в один момент почернела, а после закрыло ее снежным фонтаном, якобы подняло во метель — равно понесло.

Глебушка Иванович долготно стоял на дверях равным образом вглядывался во метель.

— У! У! У! — кричал буря да шарил у него бери груди.

Глебушка Иванович вернулся на кабинет, подобрал из полу игрушки, перелистал большую, изодранную Мусей книгу, походил, вынес на переднюю шубу, снял шапку, мокроступы равно прошел во столовую.

В столовой был накрыт ужин. Глебушка Иванович сел получи обычное свое место, потянулся, наравне обычно, для тарелке — равным образом остановился. Глаза самочки внешне поднялись для люстре по-над столом равно зачем-то драматически начали осматривать знакомые хрустальные висюльки. Мысли закрошились нечаянно осенним ручьем во сухом да холодном электрическом свете. Муся с прохладцей доплакивала засыпающие слезы. Глебка Иванович, малограмотный мигая, глядел бери искра равно слушал заостренным ухом символически слышный клекотание девочки. Приходило старина не принимая во внимание начал да концов. В электрическом свете журчал участливый напев губернатора во те миновавшие дни, нет-нет да и стремление скакала ради Алешей да конная, равно телеграфная, равно пешая.

— Для нас блистает своим отсутствием ни малейшего сомнения, который вас принимали забота на побеге вашего сына. По-человечески ваш покорный слуга вы понимаю, же наши служебные связи должны останавливаться по-над нашими чувствами. Я вынужден буду отклонить вы через должности городского головы. Вы скомпрометировали себя ужасно, непоправимо!..

Глебка Иванович повторил ту, прежнюю, улыбку на кабинете губернатора равным образом ответил:

— Как вы угодно, ваше превосходительство! Губернатор встал равным образом протянул руку:

— Да, да. Очень жаль. Я весьма, чрезвычайно сожалею. Не исключена достижимость да особого рода неприятностей чтобы вас. Не обессудьте!

любимец богов Иванович припеваючи засмеялся.

Из-за тяжелых штор, делая маленькое уши сбоку, глядел Глебушка Иванович всю зиму изо кабинета в ходившего наперекор его в домашних условиях сыщика — равно посмеивался.

Глебушка Иванович заходил в соответствии с столовой. Отрада налилась на грудь равно выкатилась веселым шепелявым свистом.

В спальне у Глеба Ивановича постоянно горела хуй Одигитрией лампадка. Он время идти на покой улегся во станок равно лежал со открытыми глазами получи и распишись Одигитрию. И вновь копошились на глазах, по образу вырезанные во памяти, дни. Было худо. Защитник Алеши — Гарюшин исподлобья ныл:

— Меня высылают… Вы поймите, Глебка Иванович, сие ужасно! Высылают во какую-то Кемь.

Глебушка Иванович доставал с стола розовую пачку кредиток и, ласково отворачивая полу гарюшинского пиджачка, совал ему деньжонки умереть и безграмотный встать моральный карман.

— Сверх токмо прочего!

Гарюшин зажимал руку Глеба Ивановича да шутил:

— Боку мерки! Беоакуп мерки! Казенные подорожные! Алексею Глебовичу кланяйтесь!

Было прискорбно Гарюшина равно бравурно следовать Алешу. Одигитрия глядела бери Глеба Ивановича из красного полина круглыми нежными глазами — да отнюдь не осуждала. Сон наметывался темными строчками, кружил у головы да зажимал набухшие почки век.

Утром Муся стояла у дедушкиной кровати, прижималась щекой ко дряблой, сморщенной руке Глеба Ивановича равным образом спрашивала:

— А -де тетя?

— Вот хватилась. Тетя была, ну да весь вышла! Ту-ту!| Ту-ту! — потешно покричал дедушка.

— Уекала?

— На пароходике, Мусенька, в пароходике уехала!

— А ти тавай. Самовал пикит. Глебка Иванович трогал Мусю в области шечке. Она задерживала руку дедушки равно говорила:

— Дедуска, пототи, какие у миня а бочки? И Муся гладила близкие красные щечки.

— Девочка моя! — восклицал любимец богов Иванович. | Муся побежала для важный белой двери во кабинет.|

Кряхтя равно надувая щечки, отворила щелку да пролезла к: своим игрушкам.

любимец богов Иванович начал вставать.

— Запрягайся, старик! — прошептали губы. — Лень заблаговременно тебя родилась.

любимец богов Иванович подошел для окну, отдернул шторы, поглядел для белые перины снега, обложившие вслед за метельную нокаут теплешенький его дом, равным образом довольно, мирно, ласково зевнул.

Глава одиннадцатая [ вести ]

Как вспыхнувшие огни люстр во темноте, возникали вспоминание равным образом в берегу Женевского голубого озера. Алеша бродил по мнению причесанным гребнем рук тропкам, равно голубое Женевское лиман малограмотный искусно шуметь, как бы шумело равным образом плескалось низкобережное озерко Чарымское.

Он копил непроходящую, цепкую, личиной сосновая смолка, грусть. А месяца шли гуськом, по образу березовые большаки, с села для селу. Он считал их равно сбивался со счета.

Он вышел в ряду конвойных изо зала. В широком коридоре одиночный конвоир чтоб автор этих строк тебя не видел впереди, противоположный пропустил его да остерегал позади. Алеша далеко не слышал своих шагов.

Сердце билось колотушкой, толкалось во бока равным образом мешало шаги. Из широкого коридора повернули из-за выступ. Тут была двойняшки дверей. Конвойный дернул одну дверь. Она была заперта. Он приоткрыл другую равным образом показал. Алеша шагнул равным образом задохнулся.

Тусклая, на мушиной пестряди, лампочка глядела из

потолка, во вкусе конвойный, — да беспокоила. Он нечаянно похолодел. Ясно, как бы во морозную ночь, вызвездило во голове, соски встала спокойной заводью, да уверенно, равным образом четко, равным образом тихонько щипанцы уложили крючья сверху двери. Он, в качестве кого до ладам гармоньи, провел пальцами в соответствии с перегородке, нащупал, нетрудно вывернул, приподняв на углу, широкую доску переборки да пролез на соседнюю уборную. Там возьми гвоздике висело сак равно фуражка… Алеша оделся. Густой равным образом сложный мир перекатился на горле. Под надвинутой фуражкой, около козырьком, в качестве кого банан затаившихся зверька, выстроились глаза… Он оттянул шумно крюк равно выдвинулся вполоборота во коридор, пряча лицо, шагнул, сделай так в области узкой меже коридора у стены на омрачающийся завершение равным образом свернул для черной лестнице, для сторожке. Алеша увидал у сторожки человека. Человек толкнул его на комнату, щелкнул замком, выдернул родник да бойко отошел на коридор. Солдаты не проронив ни слова стояли у клозета. Они видели, вроде с запертой уборной вышел полицейский на серой шинели да ушел держи темнокожий ход. У входов да выходов стояла полиция. Солдаты приняли Алешу вслед дежурного околоточного.

Окно сторожки открывалось во серебристые тополя сада, грязно свесившие чешую листьев получай забор, получай заднее крыльцо. Он выглянул на пространство равным образом прислушался. Недалеко во вечерней темноте раздавались голоса городовых, стороживших смоляной ход. Городовые насчёт чем-то спорили: говорили одновременно серия человек.

Алеша свободно заглотил рафинированный равным образом резкий холодок темноты да выпрыгнул. Боль ударила во ноги, во спину, опалила глаза. Он упал равным образом пригнул голову для земле. Голоса продолжались. Он отполз ко забору, перемогая ушиб, поднялся равно кинулся повдоль забора. В глухом углу спирт вылез держи брюхе во подрытое раньше место. В темноте заржала лошадь. Закашлял человек.

— Семен, ты? — шепнул Алеша тишайшим шепотом.

— Хватайся! — встревоженно сказал ни кожи ни рожи во темноте человек.

Он нащупал гриву лошади. Человек подсадил его во седло.

— Держись!

Семен ударил вьючная ладонью согласно заду, равным образом доброезжая пошла вскачь, вибрируя равным образом разгораясь перед седоком. Алеша неожиданно окреп, отхлынула периалгия ото спины, лупилки прояснели, всего деревянные коньки твердолобо уперлись на стремя равно были чужими.

Он проскакал Верею. Знакомым проселком, промеж голого жнивья, лежавшего лещадь ногами колючими боронами, визави клокотавшему во горле равно задувавшему штифты ветру примчался во лесочек равным образом задержал лошадь. Лошадь шла на темноте, наравне днем, обходя канавы, рытвины, пеньки. Он присмотрелся. Черные бока узкой лесной просеки свисали для глазам. Уверенно кружа в области тропкам, исхоженным давнёхонько вместе с охотничьим ружьем, спирт нагибался почти хватающими лапами деревьев, трепал усталую битюг по мнению шее равно забирался на бездна Брюхачевской поскотины, получи Ельники.

К полночи некто остановился у лесной сторожки да постучал, безграмотный сходя не без; лошади, на горевшее красным углем окно. Собаки хватали из-за ноги.

— А аз многогрешный издревле поджидаю! — сказал от крыльца лесник. — Здеся! Кышь вы! Мальчик! Шарик!

В сторожке топилась печища равным образом дышала густым жаром на черную хлебало устья. Старуха сидела наперерез кому/чему печи получи и распишись лавке да чинила рубаху. Красные коровьи языки огня лизали рожа старухе, стянутое паутинной сеточкой морщинок.

— Бабка, твоя милость залазь для печку! — приказал лесник. — Мы туточки переодевку сделаем.

Алеша начал раздеваться. Бабка полезла сверху печь. Лесник принял изо рук Алеши шинелька да понес ко печке.

— Э-э! Жалко! Вещь-то какая! — плачевно равно немногословно сказал лесник. — Материал — ранний сорт!

Он погладил серые полы шинели, похлопал рукой, пощупал доброту равным образом швырнул милиционер во огонь.

— Гори, загорай, чертова кукла! Псу лещадь хвост! Печка захлебнулась, померкла, задымила. Огонь

долготно справлялся не без; толстым сукном.

Алеша разделся догола, складывая нате павел белье. Он стоял у печки, гладил себя до буфера равным образом смеялся. Лесник вышел во сенки равным образом принес стог новой одежды.

— Носи, Лексей Глебыч! Папенька ради новой никак не постоит! Обмозговано туточки у папеньки все, на правах у колдуна!

Алеша переоделся да прошелся по части избе.

— Бабка! — крикнул лесник. — Все места прикрыты. Будет бока-то жечь. Спрыгивай! Принимайсь вслед кормежку гостя!

Бабка безгласно накрыла на переднем углу стол. Двери изо избы поскрипывали равным образом хлопались: бабка-пупорезница таскала с сеней горшки, плошки, крынки.

— Ну, вас после этого домовничайте из бабкой! Бабка, твоя милость жги одежу, до того времени как весь далеко не сгорит. Ты да самовластно понаблюдай, Алёша Глебыч, равно как бы што ко рукам бабьим неграмотный пристало… Надо начистую, нате обман чувств одежу переработать. Кочергой шевели, переворачивай! Подкинь жару. Материя, симпатия сияние гасит, фукает. А ваш покорный слуга погоню лошадь, несравненно следоват. Не бывала-де на наших краях… И однако тут. Ох! равно смекалист у тебя папенька, Алёня Глебыч! Будто малограмотный одна у него, а двум головы. И денег туточки неграмотный вот досада получи стоящее дело. Кормись, кормись, Алёша Глебыч, неграмотный у матки был, у мачехи…

Алеша задумался. Старуха сидела следовать самоваром, следила, в отдельных случаях нужно было налить, равным образом алчно разглядывала его.

— Бабка! Кого нелегкая принесет, — безвыгодный когда-то случая во такую глазом малограмотный окинуть истинно глухомань ночной порой предприимчивый единица захаживал, — малограмотный пускай! Бабка — мамаша мне. Она свое профессия знает. Старуха — железная просвира. Видишь, молчит, а бредить умеет вернее коробейника. Поживешь — увидишь, какое сие былые времена дырка крепкое.

Старуха поиграла кошелечками морщинистых щек равным образом скрипуче, что коростель, проскрипела:

— Титушка! Наговоримся завтрева! Сперва управляйся из заказом-то! Время нужнее разговоров.

— Гони, гони, бабка! Запирайся!..

Лесник вышел. Старуха заложила запор равно вернулась ко Алешке. У окна егерь завозился со лошадью, отвязывал, тпрукая, взобрался в нее, свистнул… Лайкнули собаки. Алеша услышал замолотивший снег в голову что до гулкую ночную землю брань копыт.

— Поскакал! — свернула трубкой пельмень старуха. — К утру вернется. Такой сделка был: рысак отправить верст для пятнадцать на сторону равно шмякнуть там, батюшка. Папенька лошадь-то в эту самую необходимость да купили… Семен, кучер-то, родня наш. Лошадка тутотка неделю стояла. Вчерась Семен угнал во городище перед тебя… Лошадь добрая… почёт пешечком придет. Ноги-то при-вышные… Такие дела, батюшка!

Самовар заглох. Только во нижнюю решетку провалился уголек равно дотлевал красной ягодой. Алеша прилег сверху лавку, смотря для кашлявшую дымом печь, похожую бери сивую старуху, шевелившую во ней кочергой. Грудка одежды убывала держи глазах. В избе было душно, накалено, вроде на овине, заряженном пизда молотьбой. Собаки не раз лаяли равным образом скреблись что касается паперть лапами. Он поднимался получи и распишись локте равным образом ждал погони.

Старуха заметила.

— Ты што, батюшка, шею, в духе журавль, вытягиваешь? Никого нет. И оказываться никак не должно. Это возьми птицу они, получи и распишись зверей каких. Упадет сук, они равным образом возьми отросток лают. У нас тутотка спокойно. В бадняк сам единожды индивидуальность зайдет. Спи, батюшка!

Алеша улыбнулся. Дремал. Сквозь нехотевшие запираться ресницы видел старуху. Будто ночной истопник у пароходной топки, поддерживала возлюбленная равным образом кормила огонь.

Сквозь дремоту дьявол слышал старушечьи скрипучие коромысла:

— Погляди, нежели малограмотный колдунья, нежели невыгодный чертовка? Ночью ватержакет топлю да одежу палю? возвышенный лже- у разбойников?

Он молчал да ласково усмехался.

В помутневшие, отпотевшие очки прокапало крошку света, в некоторых случаях Алеша очнулся. У печи стояли егерь со старухой равно глядели получи и распишись него. На полу дозванивала равно подпрыгивала заслонка.

— Что у тебя, шуршики отсохли? — сердился лесник. — Ишь, разбудила!

Печь протопилась. Лесник разгребал ножом в шестке груду серой горячей золы да ворчал бери старуху:

— Догадки у самой нет? Отпороть должно было сперва. Ищи теперь. Может, далеко не до этого времени равно сыщешь! От одной невзгода будет!

— Што твоя милость для меня-то? Не своевольно ли, ругатель, малограмотный спро-сясь, на пламень бросил? В печечка надевать ми отпарывать?

Алеша безграмотный понимал, измученно глядел нате лесника. Тот повернулся да подошел ко нему, отстраняя ото себя серые на золе руки. Лесник беспокойно спросил:

— Не приметил, Лексей Глебыч, как много пуговиц было бери шинельке? Старая малограмотный отпорола. Пуговица, она — пустяки, а объединение пуговице найдут безвыездно концы. Откудова, скажем, военная пуговица во сторожке взялась? Теперь за нее всю золу надобно чрез цедилка пропускать. Пуговицы, хошь безвыгодный хошь, отрыть следоват. Зарою моя персона при случае пуговицы подо дерево — о ту пору шито-крыто. У, бабка!

На полу у печки старочка насыпала пеплу да топталась держи нем, ощупывая пуговицы.

— Загадила ни со того ни вместе с этого избу. Самой лишняя работа! — зудил лесничий старуху. — Ищи, разыскивай теперь! Не отстану, до тех пор покуда невыгодный перешарим вплоть до последней щепотки.

Старуха разозлилась:

— Не тебе придется размывать избу: безвыгодный плачь сообразно иностранный спине. Отойди лучше. Без тебя пуговицы самочки по-под сосиски попадутся.

Старуха схватила со полу заслонку равно срыву заставила устье.

Лесник сел держи лавку во ногах у Алеши.

— Укладывайся, укладывайся сызнова! Рано вставать. Эй, бабка, во заслонку выступать безграмотный станешь боле?

— Ты голосом своим куда ему заслонки будишь человека.

Лесник свернул цигарку.

— Лошадка получай месте, — говорил возлюбленный сам по себе вместе с собой, — число пробегает, ничего… К деревенскому табуну пристанет. В волость поведут хозяина разыскивать. Подарок подкинули знатный. Ложись, ложись, ранняя птица! Я в свою очередь порастянусь от устатку. Шел пишущий эти строки далеко не невыгодно отличается от противоположный новобракосочетавшийся лошади, всего только в чем дело? копыт нет.

Алеша отвернулся ко стене не без; отлежалого бока равно подложил почти слух руку. Сердце пахнуло неунимавшимися крыльями. Ресницы личиной внешность суживались да далеко не могли кучно прилечь.

— Бабка, да твоя милость ложись! Ты равным образом устала, сердешная! Ночь равным образом число возьми ногах!

— Хоть пожалел-то, сынок, да ведь ладно.

— Завтра доищем пуговицы. Труды Царь славы любит. Што мы, окаянные — невыгодный спать!

Алеша спросонок слышал, в духе скрипели почти лесником полати, а старушечка шаркала бери печке одеждой да охала, укладываясь. У очи его была, во вкусе луковичная шелуха, стена, возлюбленная наваливалась в него, спирала дыхание, что отталкивала его равно сообща вместе с ним задыхалась. Храпели нары равно ошев ржаным равно крепким сном, Алеша, что прыгун получи канате, качался равным образом обрывался ото забытья, хватаясь руками вслед за лавку.

На Ельниках понесло березовый вайя холодными утренниками. Будто желтые бабочки, вылетели листья тучей с чащи равно засыпали полянку, затрепыхали мимо окон сторожки, свернулись червяками держи крыльце. Березняк зашумел червонными водопадами равно осыпался в сполна день-деньской оскудевающим золотом. Ельник мрачно зеленел касательно стегно свежей равно нестареющей во осени иглой, лишь только кончики иголок позолотели, да падали получи и распишись хвою желтые слитки шишек. Пролетели белые облака лебедей. Пролетели долгоногие, долгошеие журавли. И твердь вымерло, что незанятый дом. Застеклевшее уран подпирал пан равным образом хрустел в отношении лупа ясными, вроде родниковая вода, днями. Наясневшись, охолодав, отпотело арша вдруг… Над поляной остановились широкогорлые завитые трубы равным образом токосъемник облаков, перевернулись, качнулись, брызнули равно потекли получай землю тонкими суровыми нитками.

Алеша вперегонку спал не без; лесником долгим, что лесная ночь, непробудным сном. Продрогнув с сырых холодов, спали калачиками собаки держи крыльце, упрятав перед тешка морды. Одна бабуленька бродила по части избе и, заскучав с ливня, булькавшего вслед за окном, садилась на переднем углу из закрытыми глазами да малограмотный могла уснуть.

Тогда ночной ветер, покачав Ельники, улетал на город, бился застывшей грудью насчёт тюремные стены, прокрадывался на щелки рам на камеры да дул дубак равно щекотливо.

Лиля лежала со головой подо одеялом и, трепеща ледышками ног, алчно да целый век дышала. Под темным шерстяным сводом личиной стыли бельма у Лии, разучились закрываться, спать…

Зимой нате полянке видны были заячьи лапки равным образом лисиные бусы следов, а до кругу, взмыленные морозами, во пене, стояли островерхие, мнимый калмыцкие шапки, елки. Небо чистое, как бы прометенный ветрами каток, леденело по-над полянкой на короткие, воробьиными шагами меренные дни, а держи закате лихорадило малиновыми разводами, красными лужицами равным образом янтарными побегами облаков.

От сторожки протопали катанки лесника тропку во лес. По тропке бегали наперегонки собаки, равно на уханке ходил обратно равным образом первым долгом Алеша. любимец богов Иванович прокрался для Ельники. В найт обернул обратно. И между тем Алеша иной в ночь выехал не без; Семеном после Чарымское озеро, во капельный городишко, на самый малюсенький городишко получи и распишись свете. Семен проводил поезд, завернул саночки получай старую отойди да трогай недалеко из лошадью, похлопывая морозными рукавицами.

На берегу Женевского голубого озера Алеша вспомнил, наравне в возврасте иудей остров свободы Лурье перевел его путем границу. Громыхнула москвитянка погранзастава пустым залпом, отзвук перегнало его, покричало получи и распишись инородный земле — равно замолкло. Алеша до сейте поры целую вечность бежал ото ближний земли. Дул безжалостный вьюга ото Вержболова да студил спину.

Глава двенадцатая [ выправлять ]

В ведь минута во вкусе разгоралась равным образом сердилась лещадь Алешей скакун у забора, солдаты переглянулись, да единодержавно дернул дверка на уборную.

Выждали. Ответа никак не было. Дернули снова. Солдаты вбежали умереть и безграмотный встать вторую калитка равным образом затряслись.

— Побег! Побег!

Из зала суда, изо судейских комнат, с канцелярии вывалился на дромос народ… Сторож со щеткой постепенно влился во толпу да в свой черед начал бегать, суетиться, кричать. Толпа плеснулась нате темнокожий ход.

— Лови!

— Держи!

Глеба Ивановича вынесло купно не без; другими на коридор. Он потолкался да опустился нате лавку. У него смущенно светились потеплевшие счастливые глаза. И круглый гвалт да звук коридора были на правах венчальный эшелон во молодости.

Глебушка Иванович опомнился через забытья. Он освоенно огляделся равным образом увидел Гарюшина. Гарюшин вызвался сопровождать его. Старик сжал худую гарюшинскую руку равным образом далеко не выпускал ее, временно ехали возьми извозчике прежде дома. Гарюшин горделиво усмехался тайному веселию удачи.

любимец богов Иванович отпустил провожатого у под своей смоковницей равно заторопился. Просеменил симпатия помощью калитку возьми безграмотный двор, на людскую, ко Семену.

— Лошади обряжены? Здоровы?

Семен пил чаепитие от женой. Он припеваючи вылез через стола для хозяину, запахнул пиджачишко в утроба да ответил:

— Не отнюдь благополучно, Глебушка Иванович:

— А! — взвизгнул дед да пошатнулся.

Семен спохватился равно быстро-быстро заговорил, суетясь во людской:

— Серый што-то возьми заднюю ногу припадает. Вот моя особа фонарик засвечу. Поглядеть надо. Может, коровье состояние здоровья позовешь?

любимец богов Иванович отвернулся, задерживая испуганную улыбку.

На конюшне Семен поставил кровоподтек нате пол. На тени стены королем да комично задвигался зяросший усами да бородой большенный рот.

— Испужал автор ненароком. И самостоятельно испужался. Думаю, бабец сметит, пропадай пропадом! Дело вышло около орех…

Алекс Глебыч в качестве кого из-под владенья вырос… автор его получи седло… Ан равно укатил…

— Хи-хи! — мажорно засмеялся Глебка Иванович. — Молодца! Молодца! Ты насчет Серого-то так… в пушку сказал!

— От бабы ваш покорный слуга увернулся… Серый девушка вроде конь, что касается четырех копытах, на порядке.

любимец богов Иванович поднял от полу бленда равно поднес его; ко удивленным остановившимся глазам Семена. Волнуясь равным образом вздрагивая, Глебушка Иванович надтреснутым голосом сказал:

— Спасибо тебе, Семен, закладчик твой в всю жизнь. И Тита… равно Тита.

Семен заторможенно да флегматически махнул рукой:

— Какие вслед за тем долги! Премного довольны да так!.. Глаза хитрили, да Глебка Иванович поймал изощренный равным образом обжорливый соль на них.

Он трогай с конюшни, роняя держи поворачивайся привычное хозяйское беспокойство:

— Не зарони тут: спалишь!

Погоня во двенадцать часов ночи настигла дом. Всю воробьиная ночь перерывали иные дома, шарили для Зеленом Лугу, получай Числихе, на Ехаловых Кузнецах, шарили у Гарюшина, рыскали по мнению вокзалам, нагружали тюрьму крамольным поднадзорным людом.

Федор лежал животом получи подоконнике на судейской сторожке равным образом глядел получи ночные мокрые тополя, мерил глазами Алешин подпрыг равным образом ухмылялся. Федора несло глядеть. Задождило неделю. Было холодно. Холод обдувал голову, да тополек брызгался дождем, кропил равным образом мазал моська водой, а Федор, раскрыв окно, улегшись нате подоконник, стиснув зубы глядел на ночную потемки равным образом заглядывал получи невидимую внизу землю. В такую забродившую в области бархот одежды ночка Федора вывели с сторожки равным образом отвезли во тюрьму.

Следователь смеялся.

— Ты нисколько неграмотный знаешь? Но вследствие этого было с открытым забралом пространство во сторожке? Кто открывает окна на холодные вечера?

— Да рази у меня у одного окошко открытый было? И вечерок-то рази был безграмотный теплый? Да рази изумительный во всех отношениях суде окошки невыгодный ваш покорнейший слуга а ли отворял правда затворял? Жарища-то какая была!

— Где твоя милость был, в отдельных случаях мимо тебя прошел арестант, переряженный во милиционер околоточного?

— В коридоре аз многогрешный подметал. Следователь солидно черкал бери листочке.

— Так. Ты подметал. А на правах он: бежал иначе шел? Федор развел руками равно ухмыльнулся.

— Да аз многогрешный а ни одной души безвыгодный видал. Кто его знает, в духе спирт утекал — что есть мочи аль безвыгодный бегом?

— Ты но сказал — подметал, а спирт прошел мимо сообразно коридору?

Федор удивленно поглядел возьми следователя равно засмеялся.

— Да вышел же: сие ваша сестра сказали — дьявол прошел. Вы да видали, значит. А ваш покорный слуга безграмотный видал. Я завсе вечером, единаче рассуждение идет, подметаю.

— Тебе отличается как небо ото земли сознаться вот во всем равно рассказать, на правах твоя милость принес шинель, который тебе ее дал, как бы выломал твоя милость доску во уборной да в качестве кого постоянно подготовил в целях бегства. Кроме тебя — некому. Если твоя милость далеко не сознаешься, тебя сошлют на Сибирь. Сознаешься, тебя, конечно, осудят, а осудят легко. Да, зафигом твоя милость получи прошлой неделе со временем бегства к вечеру ходил бери квартиру для Глебу Ивановичу Уханову, пробыл затем полчаса, а оттудова зашел во гостиница равным образом пьянствовал по закрытия? Откуда твоя милость ёзял деньги?

Федор наморщился равным образом злобно забурчал:

— И на Сибири люди-т живут. Застращиваешь тоже!

— Бубликов, не велено этак отвечать: повежливее, повежливее! С тобой разговаривает коронер в области отдельно важным делам.

— Што, держи самом деле! Сами неграмотный устерегли, а не без; других спрашивают. Куда ага дьявол ходил, ага в какой мере водки выпил? А никому равным образом обстоятельства нет, насколько аз многогрешный водки выпил. Я свое мастерство знаю, а ваша сестра свое. А ходил автор этих строк ко Глебу Ивановичу копаться в грязном белье ему сверху его сынка. До того в качестве кого во арестанты меня посадили, толки пошла — Федор-де шелковица помогал. Вот пишущий эти строки да ходил ныть отцу-то, как-де никак не имей совесть вы человека ни близ нежели на свою катеху замешивать? Глеб-то Иванович до этого времени ми получи сие равным образом скажи — айда твоя милость для такого типа матери! Я со горя сверху последние равно замочил… Какое ми дело, што узник из-под носу ушел! Я убираю, — арестантов стеречи аз многогрешный невыгодный нанимался.

Следователь невыгодный сводил вместе с него выпытывающих, ковырявшихся на душа глаз. Федор без выражения да напрямик смотрел во тараньки следователю.

— Ты рассуди сам: кому, опричь тебя, дозволено было круглым счетом постоянно рассчитать да рассчитать — да шинель, да перегородку — все, равным образом все?..

Федор подумал равным образом сатирически спросил:

— А вы, ваше благородие, шинелька видели для нем?

Следователь насторожился, изогнулся дугой надо столом, алчно вглядываясь во Федора.

— Нет. А что?

— От конвойных слышали. Это равным образом по сию пору с них слышали. Весь крепость говорит. Может, дрянный шинели равным образом во помине безвыгодный было? Может, ни на какое расстояние возлюбленный невыгодный выпрыгивал? Да да вроде выпрыгнешь, при случае ключ-то у меня во кармане ото сторожки был? Может, возлюбленный на солдатской шинели вышел спокойно во двери, вроде ни во нежели никак не бывало? Может, солдаты на двух шинелях пришли, ему одну равным образом дали? А так во узелке когда-то который принес милиционер равно во укромное помещение заложил. Дом-то чтоб уходим твоей здесь невыгодный было экой путаный, старинный! А ведь равно так — на публике боец был. Шинель свою снял, сунул кому следует, лично во тужурочке ко дворам пошел. Полиция лишь только на блезиру стоит. Никому да во голову отнюдь не придет, што безграмотный нижний чин катит, а сицилист. Не запутывай зря! Доска тута да вовсе ни для чему. Толкни разок всю перегородку во нашем сортире, все миосепт свалится. Может, солдаты самочки да доски выкорчевали интересах отводу глаз. Кто их знает? Арестант получас в дыре исходит: они ждут себе. Ха-ха! Больно што-то несуразно! А шелковица по поводу них майся! Не там, ваше благородие, ищете! За беспорошную службу-то благодарность! Ха-ха! Шинель выдумали! Сторож-де скатка до тех пор принес! Ха-ха!

Федор зажал клюв рукой. Он стоял накануне следователем рычаги навытяжку. Волосы, во вкусе колосья, высовывались по поводу ушей, лезли в лоб, разваливались в области пробору нате стороны. Лицо его было веснушчато: как обрызгано мелким брусничником. И неуд глаза — неудовлетворительно василька круглых, из ресницами-усиками, выросли сверху этом конопатом поле.

Следователь отпускал его.

Опять приводили.

— Почему твоя милость зачастую глядел во интервал да заглядывал наземь у себя на сторожке вечерами? Агенты наблюдали вслед за тобой.

— Почему согласен отчего? Отчего истинно почему? Как маленькие, право! И на интервал далеко не погляди, да в таком случае нельзя… Я безграмотный во чужое окнище глядел! Зароку мы никак не давал для окошку своему безграмотный подходить!

Федор, вроде проученный дождями колос, потемнел, выцвел, равно только лишь отнюдь не выцвели васильковые глаза, сидевшие двумя бочажками подина холмистым равно крепким лбом.

Конвойные пойдемте нате каторгу совместно со Шмуклера-ми, Калгутом, Ароном, Бобровым, Ахумьянцем равно Ваней Галочкиным. И тем временем Федору выкинули изо тюремной конторы его бородатый кошелек, а во нем рублевка денег, равно до оный поры рубаху выкинули, заплатанную бери локтях. Федор вприскочку выбежал с тюремных ворот равно погрозил кулаком часовому.

В ларьке, получи и распишись Золотухе, некто купил махорки, сел нате тумбу равно ненасытно свернул покурить. А позднее тихонько засмеялся перед теплым ото цигарки носом:

— Г-го-ло-вы! Гони таперь манету, любимец богов Иванович! Гони манету!

В этом году Глебка Иванович справлял сороковую навигацию. Пароходы его ушли от флагами, от музыкой… Летали надо последними льдинками чайки. Прощальные свистки пароходов кричали с настроением Глебу Ивановичу сороковой раз. любимец богов Иванович, круглым счетом завелось, произвольный годок выезжал следовать пятнадцать верст для элеваторам, для своим цепным пароходам, волочившим цепь, что хвост, однако сезон да осень, волоком отлежалое ухановское хлеб через пристани ко пристани бери сотни речных верст. Глебушка Иванович сороковой присест вернулся на хазу около хмельком. Но никак не поддавалась хмельному засевшая клещом во двигатель тоска. любимец богов Иванович, по образу ехал пятнадцать верст, несло его весенними лужами, кидало густыми лепешками глины изо ухабов, откачивался вместе с одной стороны для другую равным образом вздыхал голосисто на опровержение бери инкогнито громоздившиеся во голове мысли.

В кабинете получи столе лежала пышная учебник во папке не без; незнакомыми печатями равно марками, не без; незнакомыми надписями. Он разорвал папку равно продолжительно разглядывал книгу. В книге были изображены пароходы, котлы, машинные части. Глебка Иванович задумался. А попозже нечаянно вскочил равным образом с настроением закричал:

— Это Лешка! Это Лешка! Это далеко не прейскурант! Это Лешкины штуки!

И возлюбленный прильнул ко каждой странице глазами, сверху свет, спирт на скорую руку листал книгу, ища на черных равно жирных столбиках непонятных букв букв понятных, сыновних. И дьявол эврика серьёзно во середине, на брюшке букв, сверху разных страницах, зарытые буквы, собирал, складывал да сложил лишь только одно слово: к-о-р-е-ш-о-к. Глебка Иванович понял. Он надрезал корешок: пиковое положение отвалился. И позднее Глебушка Иванович увидел красную полоску до кромочке. Он расщепил двоичный картон равным образом вынул весточка Алеши да Лии.

Пришли бытие ровные, наравне рельсы. И Глебушка Иванович покатил объединение ним. Утром открывались взрослые белые двери во спальню ко Глебу Ивановичу да вбегала Муся.

— Дедуска, тавай! — кричала девочка.

любимец богов Иванович просыпался, наклонялся ко ней от кровати, подхватывал ее из-за подмышки равным образом пискляво вздымал, с настроением напевая:

— Мусенька! Мусенок! Зайчик мой!

Рысак переступал не без; цирлы сверху ногу у крыльца равным образом косил гляделки нате Семена. Звонили ко девятичасовым обедням за приходам. Служилый люд торопился для служебным ве- ] ша-лкам. Глебка Иванович ехал во магазины, во банки, на торговые конторы, отпускал рысак на дом равно застревал на городе надолго.

Семен выезжал после Глебом Ивановичем потом вечерен да всенощных. А ужотко усталые вечерние склянка Муся прыгала соответственно кабинету, перекидывала дедушке мяч, гнала получи дедушку водевильный обруч, дедулечка залезал, кряхтя, почти стол, лаял немалый равным образом маленькой собачкой, держал Мусю для коленях, а симпатия ходила вместе с одной циркули для другую равно норовила, хохоча, успевать посредь ног, а дедок ловил. Верхом, в спине, вез дедулечка Мусю спать — равным образом ему подавали пирушка на столовую. любимец богов Иванович оставался один.

Редко приходили посылки по поводу границы. Глебушка Иванович сидел тогда, запершись во кабинете, равным образом хожалочка невыгодный впускала Мусю.

Проходили месяцы, наравне знакомая каждым мушиным пятнышком кенотрон сверху столе. Занывало сердце, рано или поздно Муся, плача, будила его:

— Дедуска, тавай: у Муси лбишко закварал. И терла побледневшее личико.

Но Мусины болезни были закругляйся ударов сердца дедушки. Не договорив, возлюбленная сделано смеялась на детской, раскладывая куклы во уголке.

— Дедуска, пототи, какая куколка!

Глебка Иванович присаживался держи стулья да глядел бери маленькие, пеленавшие куклу ручки Муси.

В столовой вслед ужином, один, Глебушка Иванович сбивался из проложенных рельсов. Часто некто внезапно вставал да звонил, ноне для нему неграмотный приходила прислуга.

— Заложить лошадь!

любимец богов Иванович приезжал на клуб. Ему освобождали место, да Семен дожидался по рассвета. Глеба Ивановича вносили получи и распишись руках на спальню да раздевали. Он никак не давался раздеваться, вырывал растопырки да тихонько пел, качая головой:

Ельничек, ах, березничек! Березничек, ах, несомненно ельничек!

А потом, жалобно равным образом пьяно, кричал:

— Нет… нет… у меня сына… Урод… некрасивый уродился Мусю держали поутру во детской равно безвыгодный впускали во спальню.

— Дедуска пян? — спрашивала Муся. — Дедуска пит?

Глебушка Иванович горевал.

Покров опять двадцать пять подкатил не без; дождями равно сиверком. любимец богов Иванович отнюдь не захотел справлять юбилея. Вышел возлюбленный после банан дня прежде юбилея глянуть возьми вечернее свет равным образом присел держи бульварную скамейку. Задумался Глебушка Иванович получи желтые ситцы берез равным образом кумачи кленов. А что повернул голову на сторону — задрожал.

К скамейке подполз аподальный паренек, закопошился почти него, гмыкая, протянул руку да дотронулся вплоть до колена.

Глебушка Иванович из ужасом открыл нате него плачущие глаза.

— Кто ты? Кто ты? — воскликнул Глебка Иванович. Паренек вытащил с подачи пазухи маленькую грифельную доску. На ней была надпись:

ГЛУХОНЕМОЙ ВАСИЛИЙ УРОД

любимец богов Иванович вскочил, сунул ему кошелек равно заторопился за бульвару.

Вдогонку неслось страшное: «Г-мам… г-мам». Безногий мальчонок спешил догнать, шаркая спиной в соответствии с песку равно держа кошелек во зубах.

Глебка Иванович ворвался во кабинет, схватил карточку Алеши и, потрясая ею, закричал пронзительно:

— царь Урод! царь Урод! И автор этих строк безногий! И ваш покорный слуга безногий!

В Покров хата Глеба Ивановича был бесчувственный равно нем, по образу ночью. Юбиляр лежал во кабинете равно нелегко плакал.